Книга Рябиновый берег, страница 113 – Элеонора Гильм

Афоня явился. Не заметив Нютку, он бросился к «умирающей», обхватил ее руками, точно хотел согреть, исцелить всю да разом: «Домна, Домна, ты не помирай». Забыл враз про все обиды, про грехи незадачливой молодухи, про своеволие…

Только истинная или мнимая опасность обнажает нашу душу и дарует прощение.

Нютка увела Богдашку в свою избу и пыталась шибче греметь котелками – так шумно в соседней клети Афонька отогревал заледеневшую Домну.

Вскрылась Тура ночью, погрохотала среди безлюдья, выдохнула полной, свободной от ледяного панциря грудью и помчалась навстречу Тоболу. Пахнуло летом: как-то враз стаяли снега. Бурные ручьи день-два изводили обитателей Рябинова острога да быстро стекли в реку, оставив глиняные извивы. Две звонкоголосые птахи свили гнездо под крышей Страхолюдовой избы и каждое утро начинали возню свою куда раньше людей.

Нюта так и не дождалась от Петра малости, о коей грезила. Но стал казак еще покладистей да заботливей: спозаранку сам топил печь; приносил с промысла клюквы, налившейся сладостью после зимы, иногда чуть подкисшей, – до ягоды Нютка стала большой охотницей. Не замечая ворчания Ромахи, велел тому помогать в женских хлопотах: носить воду с реки, ставить квас и пиво, вытаскивать из подпола остатки снеди.

— Спасибо тебе за добросердечие, – кланялась Петру в пояс да тут же проказничала. – Ежели так и дальше пойдет, обленюсь, белоручкой прослыву.

В том было мало истины: каждый из обитателей острожка занят был делом всякий день да всякий час. И тем служили они во благо земли русской. Муравей невелик, а горы копает.

* * *

В воскресенье, день, свободный от службы, казаки шли на промысел, ходили в лес, проверяли силки да забирали птицу. А чаще выходили в полую воду на лодках-долбленках, рыбачили.

Домна и здесь своевольничала:

— Афоня, с тобой хочу.

Как ни отнекивался казак, она все ж настояла на своем да взяла с собой Нютку. Выдала сапоги добрые, свиной кожи, велела нацепить поболе юбок, «чтобы гузку не промочить».

Лодка быстро шла по высокой воде. Половодье взбаламутило Туру, засорило былую синь. Полный каравай только появился над лесом, пригрел небо и бурую водицу. Наступало утро.

Петр и Афоня гребли размеренно, со сноровкой, обретенной за многие годы. Они молчали, только иногда перемигивались и прятали улыбки в бородах.

Домна тянула со всей силы, да в голосе ее, низком, гулком, недоставало ласки и мягкости. Про рябинушку Нютка слышала не раз – здесь, в острожке. Потому дальше пели вместе. Звонкий колокольчик сливался с низким колоколом, и Тура отвечала молодухам громким плеском, баламутила пену, словно ободряла: «Пойте, милые».

— Ты, Домна, хлеще всякой рябины – цветешь да цветешь обо всякую пору, – то ль насмешливо, то ль с восторгом сказал Афонька.

Солнце все выше поднималось над рекой, а голоса Домны и Нютки с каждой строчкой все слаженнее пели. Перестал насмешничать Афоня, молчал Петр: слова проняли до нутра.