Книга Между строк и лжи. Часть I, страница 20 – Елизавета Горская

— Для некоторых девушек «достойное замужество» — предел мечтаний. Я же не хочу прожить свою жизнь в тени чужого величия, дожидаясь, пока мне укажут, что делать и говорить.

Тишина, тяжелая и липкая, словно патока, повисла между ними. В воздухе по-прежнему витал тонкий аромат бергамота, но теперь он казался горьким, словно с примесью яда. Агата, казалось, утонула в созерцании плошки с янтарным вареньем, словно в его глубине могла найти ответ на вопрос, терзавший ее не первый год: как смириться с несбывшимися мечтами? Как убедить юность в мудрости компромисса? Как защитить от боли, которой сама когда-то не избежала? Конфликт, который вроде бы и не существовал в явной форме, тянулся между ними невидимой нитью, сплетенной из страха и сожалений.

— Делай, как знаешь, — отвернулась тетушка Агата, обреченно махнув рукой, ее голос едва слышно прозвучал в полумраке столовой. — Но помни, дорогая: репутация хрупка, как тончайший фарфор. Одна неосторожность — и она разлетится на тысячи осколков. Последствия одной-единственной ошибки могут преследовать тебя до конца жизни.

Когда дверь за девушкой захлопнулась, Агата тихо вздохнула, словно выпустила из груди скопившуюся там тяжесть, и отвернулась к окну, где в саду, под ласковым утренним солнцем, цвели магнолии. Эти деревья посадила Элеонора, мать Вивиан, много лет назад. Тогда они были всего лишь тонкими прутиками, а теперь раскинулись, словно белые облака, напоминая об ушедшей молодости и невозвратных временах.

Чай в ее тонкой фарфоровой чашке давно остыл. Легкий аромат бергамота, некогда бодрящий, теперь казался горьким. Но она так и не сделала ни одного глотка, погруженная в свои мысли, переполненные тревогой за будущее юной Вивиан и воспоминаниями о прошлом. В тишине комнаты слышалось лишь тихое тиканье старинных часов, отсчитывающих неумолимый бег времени.

ГЛАВА 5

Утренний свет скользил по высоким окнам, разбавляя тусклый полумрак редакции бледными полосами, точно следы неуверенных шагов на рассыпанном песке. Воздух был густым, как крепкий кофе, пропитанный запахом промасленной бумаги, табака и чего-то едва уловимо кислого — будто здесь давно забыли распахнуть окна для свежего воздуха.

Вивиан шла по коридору, чувствуя, как под ногами жалобно поскрипывают половицы, и старалась не замечать, как ее сердце отбивает торопливый ритм под туго затянутым корсетом. Ее шаги были легкими, но напряженными — как у актрисы, которая знала, что за кулисами ее уже ждет режиссер с колючими глазами и тетрадью, испещренной замечаниями.

Она ускорила шаг, крепче сжимая в руке свой блокнот — маленький, потрепанный, с уголками, загнутыми от постоянного листания. Кабинет мистера Грэма был в самом конце коридора, за тяжелой дубовой дверью, и оттуда уже доносился его бас, раскатистый, как гром перед бурей.

Она хотела успеть проскользнуть к кабинету мистера Грэма незамеченной, как вдруг из тени архива, где на полках теснились подшивки газет — старые, как чьи-то забытые воспоминания, — раздался голос:

— Харпер, вы когда-нибудь спите?

Дэш прислонился к стене с той ленивой грацией, что так раздражала ее — словно время было его союзником, а не врагом. Свет утреннего солнца ложился на его лицо полосами, рисуя резкие тени на скулах, словно кто-то недовольно размазал по холсту темную краску.