Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 61 – Галина Калинкина

Радоваться.

Молчать.

Целовать.

Сухие ветви сирени чертили грифельные линии по оконным рамам. От каждого шороха на дворе что-то менялось в доме и лице человека. Под едва слышным в комнатах ветром лунные блики и тени скользили по пальметтам, разбросанным на обоях. Острое ощущение ночи на целой земле, прихода первого снега, зимы грядущей, присутствия Хозяина миров, спасения грядущего и возможного, близкого счастья – все теперь находило место в душе человека, смотревшего в окно, и торжествовало.

Радоваться.

Молчать.

Целовать.

Лавр, счастливый собственной внутренней откровенностью, вышагавший решение, к полуночи почувствовал сильный голод. Не зажигая свечи, прошёл на ощупь тьмою комнат и светлой лунной верандой. У окна кухни застал щупленькую фигурку, всматривающуюся в укутанный белой шерстью и засверкавший, как праздничная зала сотнями свечей, сад.

— Отчего света не зажигаете?

— Взгляните, как мир умеет меняться! Такую радость природа дает человеку даже в городе, уму непостижимо.

— Да, под снегом всё знакомое в миг становится неузнаваемым. Придите и посмотрите на дела Божии, какие Он соделал чудеса на земле.

— Вам тоже не хочется спать?

— Ни капельки.

— А я ведь совсем не знаю здешнего сада. Что там торчит, как Иван Великий?

— Груша Таврическая.

— Она безупречна. А вот те силуэты луковичные?

— Яблони-семилетки.

— Они торжественны.

— А за ними вишневые посадки, отсюда не видно.

— Люблю старинные сады.

— Я Вам непременно сад покажу. Давайте-ка чай пить.

Лавр зажёг свет. Угольная лампочка, зашипев и накалившись дугою, ровно засветилась.

— Ох, как ярко. Теперь сад смотрит на нас.

— Пятисвечовая.

— Должно быть, Липа рассердилась. И попадет же нам утром.

— Смотрите, у нее тут пшенник остался.

— Как с арифметикой?

— Удивительное дело! Простейшие упражнения ей не даются. А в нынешних ценах на базаре она разбирается получше любого маклера.

— Ой, говорят, цены меняются в один день: вечером совсем не то, что установлено утром. Я бы на рынке завалила экзаменацию. Вы заметили, дитё неприметно взяло над нами верх?

— У нее всё само собой получается, играючи будто. Её все сковороды и ухваты слушаются. Держите чашку. Самовар не остыл.

— И себе берите.

— Давайте сахару наколю.

— У меня такая усталость, а сон не идет. Сегодня на кафедре снова терзали фракционными собраниями. Насилуют вынесением нелепых резолюций. Двери на засов, в сторожах одиозная личность мужланистого типа. Не вырваться! Мне стали в укор ставить постоянное мое противление. И действительно, я часто оказываюсь одна из воздержавшихся. Иногда Бьянка Романовна Таубе со мной в отстающих, наш преподаватель словесности. Сегодня снова кого-то за что-то осудили. А потом оказалось, трамваи стоят. Вениамин Александрович предлагал взять извозчика, я заупрямилась и напрасно. Продрогла и утомилась хуже.

— Простите меня.

— …Вы просто к нему не объективны.

— А Вы?

— Он другого мира. Но он заботливый мой спаситель. Пейте, совсем остынет. Хотите, я расскажу Вам про своих?

— Я и сам хотел Вас просить. Добавки?

— Пожалуй, нет, фу… Пшенник ведь…с мозгом?

— Со смальцем. Буржуйские штучки. Ешьте, не то ослабнете!

— Вы правы, мы стали буржуями, хотя прежде ими не слыли. Мы стали чужими, отвергнутыми. Вас ведь тем октябрем не было в городе. А Москва и сейчас не оправилась. Но три злосчастных года вспоминаются мне как эра падежа и мора.