Онлайн книга «Лист лавровый в пищу не употребляется…»
|
Навстречу им, пихая и толкаясь, шла толпа раненых. Солдаты в выжженной солнцем и потом форме, с пыльными угрюмыми лицами, с глазами каликов перехожих брели куда-то в конец перрона. Конечности у солдатни кровоточили, неумело перемотанные несвежими бинтами. Между ними металась, кружась на месте, сестра милосердия в спаржевого цвета платье под белым замызганным фартуком, с крупным вышитым крестом на груди. Где-то гремел литаврами и трубами духовой оркестр. И от перрона мягко, отдуваясь паром, как поспевший самовар, отходил бронепоезд. За пыльными пятнами солдатского обмундирования в глаза резко бросилось кипенно белое кружево платьев, шляп и зонтов дам из встречающих, золото офицерских погон, кантов и аксельбант. Отъезжающие с баулами и авоськой вопрошающе смотрели на свои шаровары и резиновые вьетнамки-лягушки, медленно продвигаясь вперед по перрону, изредка встречая такие же недоуменные лица пассажиров с чемоданами. В торце перрона им открылся полукруг военного оркестра с дирижирующим капитаном и возле – высокая открытая бричка с парой впряженных лошадей. В бричке сидел человек в клетчатой рубашке с засученными рукавами и сипло, сорванным голосом в рупор перекрикивал оркестр: «Перекур тридцать минут. Далеко не расходимся, товарищи». Локомотив подавал к перрону купейный поезд. Когда угнездились и состав тронулся, духовой оркестр заиграл бравурный марш, заржали лошади у перрона и удаляющийся вокзал снова запестрел серым, алым, золотым и кипенно белым. А отъезжающие пассажиры, глядя в вагонное окошко, вдруг притихли. На миг показалось, и та, другая жизнь, горько-соленая, с кровцой венозной на замызганных бинтах могла быть их жизнью. — Удивительно складно рассказываете, Евгений Лаврович, как по писанному. По профессии кто будете? — Гравёр. — А, гравёр… «Сколько светлых лучей ты даришь моим ночам». Вот это вот всё?.. Отсмеявшись, лысый, перехватил почин и принялся за байки литфондовского санатория в Пицунде. А после вдруг посерьёзнел, надел очки с толстыми линзами в роговой оправе, сделал актёрскую паузу и стал зачитывать из тетради в коленкоровой обложке милым людям, будто посланным в спутники добрым дорожным ангелом: ««Люблю огни малые: ночники, настольные лампы, матовые светильники в дребезжащих вагонах (как задраенные иллюминаторы), люблю свечи и лампады – свет утешающий. Люблю свет, дающий призрачность покоя в круге своем, обещающий увод от напастей, что во мраке за ним. Тихий свет – дар и благодать, точка притяжения: тянет из темноты вынырнуть в его круг под абажуром, под благодатью. Люблю тлеющие угли, светотени, блики, светлячковые переливы… Люблю время между волком и лисицей, когда мощь дневного солнца притушена, когда сумерки встают, неполный свет, когда замедляется течение минут, когда виден сам переход от света к тьме. Выпадает суета из рук; и руки вдруг без дела лежат на коленях, а взгляд устремляется в листву, в кроны и выше, выше. Люблю весну позднюю – заминку, задел, паузу перед буйством цветения. Люблю предвкушение тепла, надежду на последующую ярость солнца, веселящий зной. Черновик лета… «И услышал я голос с неба, говорящий мне: напиши, отныне блаженны мертвые, умирающие в Господе». И написал так…» — Там много чего ещё. Представляете, Шуша, какою рукою это выведено? Не перевелись на земле люди, Слово несущие. |