Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 329 – Галина Калинкина

— О вас и речи нет. Меня могут искать и Филиппа. Ну, ему-то одному скрыться проще. Я за Гору спокоен. Колчин устроит.

— Что же произошло, Лавр?!

— Да худо вышло из рук вон. Схватка. Стрельба. Пожар.

— В храме-то?

— В храме. Упредить мы хотели. Не ждали сегодняшней ночью. Вышло скверно. Но ничего не отдали им.

— Что же теперь?

— Теперь, как и раньше: под Богом останемся. Знаете, ездил в Селезнёво с мамой, должно быть, трёхлетним. Смутно помню. Всё лесом, лесом. Потом озеро и храм. Но тогда впервые в жизни ко мне пришла память.

— А я последний раз была в речном путешествии с мамой и Аликом. Мы тогда в Астрахань плыли на пароходе владельца Телятникова. Трёхпалубник лёгкий, быстрый, красивый. Одно название чего стоит – «Иван Царевич». А этот наш – «Нинель», странное имя.

— А Вы его с другой стороны перечтите.

— Ленин?!

— Ленин.

Мимо протопали два матроса с тяжёлым, набухшим водою канатом в руках. На ходу один из них откликнулся:

— Ленин – жизнь, театры – в гроб.

Вита отпрянула и пошатнулась, Лавр бережно удержал за плечи.

— Что за странный лозунг?

— Нынче многое не вмещается.

Пароходик обрывисто гуднул протянувшейся по левому борту встречной барже с песочными дюнами.

— Всё же доспать бы ночь, пока совсем не рассвело.

— А «Тихие пристани» когда?

— В полдень. Там стоянка с полчаса будет.

Ложась в своей узкой полукаютке, где едва двоим повернуться, где спит Липа, где жмутся в углу два баула и саквояж, особый груз, как говорит Лаврик, и впопыхах схваченные их носильные вещи, Вита загадала: пусть будет полное и скорое примирение, пусть через боль, через печаль, но только без фальши. И не задирать его – большака – потому как видно: разговаривая с встречными, заботясь о своих, отвечая на вопрошания ребёнка, думает он поверх того о чём-то более важном, превышающем тяготы их пути. Идёт в нём трудная работа, какой не мешать, помочь нужно.

А за перегородкой Лаврик наклонился над спящим под девичьей кацавейкой мальчиком – крепок детский сон в дороге: укачало. А дома, сказывали, всё вскакивал ночью. В каюте от развешанной на просушку одежды пахло сырой шерстью и влажными стельками. В борт говорливо плескалась вода. Через стекло иллюминатора сочился сизо-жёлтый рассвет. Вот и все детали ухода трудной ночи, последних её часов. Лавр уселся на своей койке, вытянуться в полный рост не выходило. Так и уснул сидя, облокотившись о стену, собираясь наконец подумать: что же происходит с Витой, как понять её строгость и недосказанность? Отчего же сердится? И ведь поехала. Как выразить его решимость ждать сколько угодно… Как…

Бывает, ночное ненастье, совершенно безысходное, обрекающее, ветхозаветное, буквально одномоментно, непреодолимым восходом сменяется на яркий, прозрачный, живительной силы день, и наутро не остаётся следа от мокреди, хмури, отчаяния ночи. Душа, придавленная в чёрный час тьмой и мукой, с рассветом распрямляется, окрыляется, восстаёт, дышит пространством. А то пространство необъятной громадой бездонного, без весу, чистого, спасённого воздуха окружает мир человека. Величь, душа, Господа. Дыши, душа, да радуйся. Люби, да будь счастлива. А любовью такой – честной – многие дела в мире сотворяются.

Первым на палубу выбрался Лавр.

Не спалось, ноги скрюченные затекли. А за ним следом приплёлся Толик, неумытый, сонный личиком, жадно озирающийся по сторонам. Тепло, но не знойно. И оба стояли, поражённые громадой воздуха и простора. Толик взволнован пароходом, звуками палубы, командами капитана и боцманмата, сигналами встречного речного перевоза, расплывшегося над водою с берега благовеста, из стоящей в едва распустившейся дубраве церквушки.