Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 298 – Галина Калинкина

— Садись-ка. Чаю он нальёт. Сами как-нибудь сообразим.

Липа взялась за самовар, но передумала и начала переливать воду из чана в чайник. Вита достала запечённую с вечера картошку.

— А я по Вашему лицу вижу: выгорело дело. Так?

— Так!

— Трудно шло?

— Не просто. Но ребята Буфетовы подсобили.

— Расскажете потом?

— Да нечего и рассказывать. Хороший народ у нас. А патрулей ночью полно. Не от всех ушли.

— И вправду народ хороший. Я вот сегодня незнакомую фельдшерицу хвалила.

— Чем же она Вас порадовала?

— А вот идёмте за мной, идёмте! Покажу.

Вита смело взяла Лавра за руку и пошла вперёд. Липа бросила чан и чайник, поспешила за чудиками: самой любопытно, как Лаврик новость встретит.

— Посвечу вам.

В кабинете на диване Лавра спал ребёнок.

— Вот только у Вас и уснул. Ни в какую не хотел с Липой ложиться или ко мне в спальню идти. Говорит, к келье привык, а у вас цветочки и пальметты на стенах.

— А что с его волосами?

— Обрили наголо. В детприёмнике.

На цыпочках втроём вернулись в кухню.

— Где же Вы отыскали?

— Не я вовсе.

— Да, Бьянка Романовна привела.

— Липа, дай рассказать! Несмеянов наслышан от меня об истории с воспитанником иерея. Ко второй смене в приют фельдшерица окружного надзора привезла мальчиков из Воспитательного дома.

— Троих привезла.

— Да, троих мальчиков. У них там в Воспитательном эпидемия желтухи. А трое здоровых детей, незапущенных, домашних, поступили из приёмника-распределителя. И вот этот разумный человек…

— Фельдшерица.

— Липа, дай же рассказать! Эта молоденькая девушка, взяла на себя ответственность, отделила здоровых от больных и перевезла к знакомому заведующему. Несмеянов сразу увидел документ на Перминова. И вот Толик у нас.

— Как он?

— Плохо, ой плохо.

— Липа! Действительно, не особо хорошо. Всё время про дяденьку своего спрашивает.

— Трясётся весь, дрожит. И согрели его, и накормили. А он трястись не перестаёт. Не лихоманка ли?

— Доктору бы показать.

— Непременно.

— Так и до грудной жабы ребёнка довести можно, ночами-то в дом врываться. Ну, давайте, что ли, чай пить?

За столом не переставали удивляться закономерности случайностей. Вита пораньше сбежала со смены в приюте, чтоб успеть в дом Каткова на розыски мальчика. А мальчик объявился как раз в приюте после её ухода. Вот нечаянная радость! Лавр радовался и тому, как открыто, без смущения Вита вложила свою руку в его ладонь, повела в кабинет. И по-особому радостно ему от сделанного ночью важного дела.

Едва по первой чашке выпили, прибежал Буфетов.

На слабых ногах, а светится весь, ликует и пританцовывает. Все трое с изумлением заметили, но так и не спросили, почему на одну ногу надет валенок, на другой – сапог, да подпоясан наспех бечёвкой. А душа – не скрыть, озарена.

— Ляксей Ляксеич, Вы что же, больше не калека? – изумилась Липа, как если бы увидела ожившего Лазаря.

— Липа! Ну неудобно же.

— «Забыл я съесть хлеб свой». К вам понёсся. И не докторами поднялся, не пилюлями, не отварами. Одной чистой радостью! Как весточку про Толика получил, да как сыны мои возвратились и не с пустыми руками, так встал и пошёл. Забыл, что обезножил. Исцелён! Исцелён! Сыны наперебой рассказывали, как всю ночь из дому в дом, из дому в дом… Полгорода, почитай, обошли. Собаками облаяны, постовыми допрошены, хозяевами пуганы. А всё прошли: и смущение, и возмущение. Часто стал я плакать, прощения прошу.