Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 276 – Галина Калинкина

— Не ждал такого скорого конца. Жизнь при большевиках убийственная: эпоха муки и страдания. Сейчас как лежу без движения, без мысли, так затихает. Встаю, двигаюсь, смотрю – вскипает. Но что же лежать – это ведь слабость правда?

— Вы приметили, он улыбался?

— Покойники часто улыбаются.

— И так просто, безыскусно, что хочется тотчас разбудить, растормошить, проверить ошибку, удостовериться. А они…

— А они – в тихой дали, смиренные. Слова деваются куда-то, чтоб объяснить Вам сейчас моё недоумение. Он умер на руках у доктора Клейнерса. Обострение. А менее суток до того, его Костин отец смотрел, Леонтий Петрович. Сказал, плох, плох, но выдюжит. Два крупных доктора. Обнадёживание и тут же крах. Выхаживали, шёл на поправку и вот. Походит на то, что это и есть его смерть по судьбе, заготовленный конец. Иначе никак не объяснить видимое и ставшее.

— Так ведь смерть не поймёшь.

— Не могу говорить. Дыхания не хватает. Косточка какая-то встала в гортани. Он маленьким особые ботинки носил. Сапожники Шмидты на заказ шили. Смешные такие ботиночки, кургузые, из ума не идут. На толстой подошве, с высоким подъемом, так у него суставы меньше ломило.

— Кому простите грехи, тому простятся, на ком оставите, на том останутся.

— Что Вы, ничего плохого ему не помню. Колыхался он в стороны, а всё одно, при Боге остался. Не ждал я конца так скоро.

— Да, упокоился о Господе. Мёртвого Дара схороним, а живого – не станем.

— Третья смерть, какую вижу так близко.

— Они никто не умерли. Отжили. Не станем смущать покоя ему.

— Что я Улите, матери его, скажу? Такую беду на неё Бог обрушил. Поехать бы. Забрать её сюда.

— А Вы не знали? Улите ведь есть утешение.

— Какое?

— Тоня дитя ожидает.

Лавр повернулся в изумлении, пытаясь по лицу Виты прочесть – правда ли. Но со двора в сад донеслись резкие металлические звуки и перебранка. По тропинке, надевая кацавейку и на ходу скользя по грязи, спешила к чудикам Липа, а за нею, на взгорке, мелькали серо-мышиные фигуры не менее шести-семи человек.

— Солдаты! С винтовками! Ключи требуют.

— Вот всего три дня и постоял флигель пустым.

— Что делать-то? Может, квартхоза звать?

— Отдай ключи.

— Да как отдай, Лаврик? Не швецы даже. Бабы какие-то, с виду, затюремщицы, с вёдрами пришли. Разрешение бы стребовать?

Лавр молча повернулся, решительным шагом пошёл в сторону дома.

— А? Чего он, Виточка?

Вита только плечами пожала. От флигеля им нетерпеливо кричали конвойные, одновременно матюгаясь с арестантками.

— Чудик-то наш, отдаст ведь. Лучше б Миррка тама осталась.

— Тоня на самом деле спасла нас с клубом. Не то и Большой дом давно отобрали бы. И не называй Лавра чудиком, не хорошо это.

— Не буду. Только как же с флигелем?

— Липочка, по-христиански все имеют права на твоё имущество.

— И что, теперь острожных заселять?

— Лучше молчать. Не ныть. Не унижаться.

Едва девушки подошли ко двору, как Лавр передал ключи старшему конвойному и скрылся у себя. Следом за ним ушла в дом и Вита, не желая смотреть, как чужие люди бесцеремонно заглядывают в окна, в сарайчик. Липа упрямо собиралась выяснить суть дела. Вся ватага чужаков вместе со старшим громко и нахраписто завалила во флигель. На крыльце остался солдатик-первогодок. Уселся на ступени забить махоркой, как видалый, трубочку-носогрейку. Липа скромно пристроилась рядом. И стала издалека, ласково-умильным тоном, как бывало, на базаре прицениваясь к дорогой, не по карману, вещи, вызнавать обстоятельства дела. Через четверть часа вернулась вполне успокоенная: выкупила новость. С некоторым превосходством и довольством глядя на Виту, усевшуюся слушать, принялась пересказывать добытые сведения. Оказалось, наряд на работы по санобработке помещения дала фабрика швецов. Солдаты пригнали заарестованных женщин мыть стены и скоблить полы. Бабы требовали им воды кипятить. Но Липа обрезала, не обязаны своё топливо на них тратить. Жить острожные тут не будут. А вся суета затеяна, чтобы швецам вернуться в скором времени обратно в чистый, обеззараженный, клуб.