Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 272 – Галина Калинкина

— Тоне сказали?

— А мне почём знать? Я не говорила.

— А Дара куда увезли? Кто?

— Да-к, Лаврик и увёз. Приехал доктор с санитаром. На носилки его уложили. Лавр тащил, и санитар тащил. А доктор указывал.

— На чём увезли? Куда?

— Да ты ешь. Остынет. Тарантас подъехал с крестом на боку. Возчик там такой – дедок маленький, что твой воробей. Лавр голову Дарки к себе на колени устроил. А тот спит будто…или без памяти.

— Когда это было?

— Да перед полуднем. Я только кулеш поставила.

— Значит, часа два с лишним прошло. Ладно, ждать будем.

— Дарка скоро ли оправится?

— Вот вернётся Лавр, и всё узнаем.

— Вкусный кулеш-то?

— Вкусный.

— Ага, тебе кипятку пустого налей…

— Нет, правда. А про Тоню откуда знаешь, что выздоровела?

— Так сама погляди.

Вита через остеклённую террасу вышла в сад и свернула за угол дома во двор. Мирра сидела на ступенях крыльца, держась одной рукой за перила, вытянув ноги в валенках на босу ногу, щурясь на солнце. Прозрачность её картофельного оттенка кожи не шла ни в какое сравнение со слегка побледневшим лицом Найдёныша. Вита встала напротив ступеней. Мирра даже не подтянула юбку на голые колени.

— Здравствуй, Тоня.

— Не Тоня, а Мирра.

— Выздоровела?

— Полегчало.

— Ну и слава Богу!

— Небось, не рада.

— Я за тебя молилась.

— На что мне твои молитвы?.. Присосалась. Паразитируешь на мне?

— Что за глупости…

— Глупая? А только он со мной всё время. На руках таскал. Скипидаром грудь натирал…голую. Сорочку на мне менял. Твоя сорочка-то?

— Моя.

— Ну, не обедняшь.

— Тебе рано вот так выходить. В больницу бы.

— Нет. Я тут поживу…с Лавром.

— Как знаешь. Не надо ли чего?

— Святая. Нам ли, грешным, просить…

— А ты и впрямь выздоровела.

— Твоими же молитвами… Тебе вон в окошко стучать.

Вита обернулась. В окне Липа корчила странные рожицы. Солнце ушло с крыльца. Не вышло разговора. Вита спустилась в тихий сад. Только теперь исчез и забылся запах лестницы общественного присутствия. В саду деревья ожили, хотя не облеклись в зелёное и пышное. Не расцвела ольха и дуб не развернулся. До яблонь не дошёл черёд. Но и здесь наметилась весна, заметная в городе. Нынешняя графичность и поэзия голых дерев и кустарника – невероятно продуманное изящество и гармония, великое успокоение человеку, искомая уверенность в непрерываемости круговорота существования живого мира, осенённого небесным сводом.

В сад выскочила Липа в накинутой на плечи кацавейке. Укрыла Виту шалью.

— Хорошо! Снег сошёл.

— Что ж ты в одной блузе-то …

— Как природа утишает противоречия…

— Сказала ей про брата?

— Нет, что ты.

— Знает?

— Не думаю.

— Чего она тебе говорила?

— Ничего. Желчная особа.

— Да… Ребёночка жаль.

— Какого ребёночка?

— Ты что же, учёная, глаз не имеешь? Понесла она.

— Кто?!

— Миррка.

В ту ночь Лаврик снова не пришёл домой ночевать.

Казалось невозможным оставить ослабшего Дара на казённой койке. Перевозка больного на освободившееся место в «тифознике» и кризис болезни неурочно совпали. Лавр остался в ночь на стуле тамбура приёмного покоя. После бессонной ночи доктор Клейнерс обнадёжил: дела пойдут на поправку. То же подтвердил и служащий в повязке, разбудив с рассветом задремавшего посетителя. Промелькнул Евсиков-старший, но торопился на операцию и к тифозным не заходил. Обещание Клейнерса, обнадёживающий вид профессора успокоили на утро. Чувство облегчения от передачи тяжкого груза души «на руки» медицине, предвкушение наметившейся весны, сделали сердце Лавра весёлым, походку лёгкой. Из лазарета отправился прямиком в музейное бюро, где встала инвентарная работа на время его отсутствия. Да и плата не идёт, брал дни без содержания.