Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 267 – Галина Калинкина

Тоня часто просит воды. Доктор говорил давать дробное питьё. Дарка не жалуется на жажду. Он вообще не жалуется. Когда приходит в себя от жара, смотрит виноватыми глазами. Молчит. Однажды сказал: «Прости. Не враги мы». Лавр подушку больному взбил и чаю поднёс ближе: «Враги у тебя такие, что подло в спину не вдарят. Своих остерегись». В глаза поглядели, и простили друг другу. Но прежнего тепла нет. И не обида держит, а доверие ушло. Ведь и человек мирный со мной, на которого я полагался, вкушающий хлебы мои, поднял пяту на меня. Подсекло Дарку. А ну как выздоровеет, да не проймёт его? Но отступаться нельзя. У брата и душа, и тело нынче поражены, изранены. И сердце снова поверило, обойдётся: одумается братка. Эх, Лахтин, Лахтин! Иногда видно слезу в углу глаза; слеза стекает в серое пятно наволочки, потому что голова Дара часто повёрнута в сторону лежащей под окном Тонечки. Как трудно ставить девушке банки, но доктор показал и велел повторять через день. Тоня раздевалась сама, ничуть не смущаясь обоих, медленно задирая сорочку на шею. Лавр прятал своё смущение, а потом и вовсе забыл о нём, потому что не видел разводов сосков, как раздавленных слив, на пышной, колыхавшейся кашлем груди Тони. Он видел спёкшиеся губы, лихорадочный блеск зрачков, жаркий лоб, липкую рубаху и спину в синих вздувшихся кругах. Видел мальчишескую стрижку и не помнил Тоньку с косами. А девушка криво ухмылялась: «Срезать не придётся, нечего уже». Он видел ускользающие глаза Дара, следившие за ними. Дар совсем плох, говорит мало и неохотно. Изредка ругается, что сбился со счёту: то у стенки напротив выходит дюжина пальмет, а то на одну пальмету больше.

Попеременно кто-то из двоих лежавших впадал в забытьё.

Временами казалось, что Тоня болеет тяжелее, переносит сыпняк хуже. Но, возможно, больше капризничает, как сказал Клейнерс, и на поправку пойдёт быстрее. Дарка сильно ослаб, исхудал, ложку в руке держать не мог, хотя так не метался в жару, как жена его. Лавр ходил за обоими, словно исправная нянька, опытный медбрат, хотя прежде не приходилось ухаживать за больными и выносить судно или ведро, как теперь. Он не осуждал комсомольцев-швецов, Хрящевых-родителей, не пожелавших забрать дочь в барак. Изумлялся лишь Тониному старшему брату, осоловевшему, не видевшему угрозы: ведь сестра его в состоянии, сопряжённом с гибелью. Иногда девушка бредила и бессвязные слова на её губах, казалось, нельзя разобрать. Она часто повторяла одно и то же: «мох», «порох», «шорох», «плох», «всполох», «врасплох», «переполох». Когда приходила в себя, странным взглядом уставлялась на дремавшего рядом Дара, будто не узнавая в нём ни мужа, ни знакомого. Иной раз казалось, она и Лавра не узнаёт, глядит на него, как глухие глядят, ожидая повтора слов и пытаясь по губам прочесть, чего нужно. От тифа жди каверзы: и слепоты, и глухоты. Тоня привередничала, просила унести часы, они мешали ей спать, хотя ход стрелок совершенно бесшумен. Лавр стоически сносил придирки больной, терпеливо повторял свои вопросы, медленно, как бы по слогам произнося слова. Кротко считал с Даром узоры букетов на обоях. Строго следил за приёмом порошков, чтоб избежать припадка. Промакал полотенца холодной водой и менял высохшие на разгорячённых лбах. Забывал поесть. Доктора говорили, что продолжаться подобное положение может до двадцати суток к ряду. Иногда его настигало отчаяние, но он ждал от дьякона Лексея Лексеича обещанного гваякола и кодеина, от профессора Евсикова – два места в «тифозке», а больше всего – с опаской и надеждой – со дня на день ждал кризиса, который, как сказали эскулапы, решит дело. Давно забыты детские волшебные заклинания «алавар, алавар», остались лишь поддерживающие, настойчивые молитвы к Владыке Мира.