Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 155 – Галина Калинкина

Когда Вита шла мимо Троицкой церкви, возвращаясь в столовую со стойким запахом кислой капусты, дети заканчивали ужин. Из церковных врат слева от тропинки вышел поп с кропилом и ведёрком из-подо льда. С лица его не сходила брезгливость, с какой окроплял храм после посещения обновленца.

Морозы славные, но чёрт бы их побрал.

Как выжить там, где дерево так ценно. Любой дворец и низенький подвал без печи выстужен мгновенно. Годится всё: весло, порог, стульчак, и рамка от дедова портрета. Пускай потом огонь не осветит очаг. Лишь бы теперь тепло, в минуту эту.

Мирра и Люба перебежали-то по морозцу всего ничего: от барака Хрящевых в барак напротив, где жил в комнате-клетухе холостяк Козочкин, Ванька Пупырь-летит, и пробрало, казалось, до костей. Старшие Хрящевы – слесарь и жена его, судомойка – от взбешённой прачки узнали, произошло какое-то худо у сына на водонапорке. Хотя прачка кричала непонятное о приютских, но причём тут дефективные и их Фёдор? Разобрали из воплей соседки, разыскивает она не Федьку, а «сваво бывшего сожителя» Козочкина, на него соседи указали, как на вора. Козочкин вывел из прачкиного сарайчика козу – Аделаиду, ценность по нынешним меркам неописуемую, и оба исчезли в неизвестном направлении. Прачка поносила Хряща, Пупыря, шибздиков, красную власть, Ленина, Николу Угодника и бывшего коновала из Ерденёвской слободы, отказавшегося от «керенок» и взявшего с неё полтыщи «ленинок» за прирост молока у Аделаиды, да, как всегда, обмишурившего.

Вслед за прачкиной бедой тем же днём по базару, а с базара и по баракам, и по всей слободке пролетело известье о произошедшем на святочной седмице в церкви Живоначальной Троицы. Мнения, как принято, столкнулись лбами: одни говорили Господь покарает ряженых, другие стояли на сносе приютского храма за ненадобностью, как отжившего поповского института, не востребованного для воспитуемого типа нового советского человека.

До Любы и Мирры донеслись слухи, утверждавшие будто в кудесах узнаны трое друзей: Фёдор Хрящ, Аркашка Шмидт и их старший товарищ Козочкин. За Федькой такое Мирра могла предположить, а вот про Аркашку не верила. Люба же не верила вовсе, хоть из троих знала единого Тониного брата, занимавшего высокий пост на Алексеевской водокачке – зачем ему? Федька с того вечера глаз домой не казал. Настроенная решительно, не одобряющая потехи с ряжеными и братьево самоуправство, Мирра отправилась к Козочкину, прихватив для поддержки Любу.

В коридорном бараке стоял сизый полумрак, замешанный на кухонном чаде и испарине плотно заселенного жилья. В чане с водой, к какому прикована цепью общественная жестяная кружка, дрейфовали осколки тоненьких льдинок. Из кухни в конце коридора доносился резкий запах палёного керосина и голос старухи, костерившей со слезой в голосе торгашей базарных, привесивших ей мелких гвоздей в гречку-дикушу. После нескольких стуков в дверь Козочкина старуха выглянула из кухни и без слезы, голосом податного инспектора выкрикнула:

— К Ваньке? Тама он, аспид. Бери тёплым.

Старуха вернулась на кухню, откуда снова пошли причитания на тему гвоздей и проклятия барыгам. После старухиного «выхода» за дверью у Козочкна зашевелились.

— Чаво надо?

— Федька у тебя?

— Хто?