Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 150 – Галина Калинкина

— И?..

Регент привстал, но упёрся головой в верхний полок, улёгся обратно.

— Чего там?

— Ничего. Швартуюсь. Обратно пригрёб гостенёк?

— Рядом ошивался. А второй раз замечен, стало быть, интерес есть. И физия, говорят, такая, что ксандрейкой с поскониной не собьёшь. Выправку не спрячешь.

— Не зря, значит, я.

— Может, и зря, может, и пшик. К тому же не нашего отделу. Как там «штучный»?

— Рядом всё тот же сброд из дьячков и келарей. Прибились музыканты, художники – богема не окочурившаяся. Вот там один блаженный поэт белиберду несёт вредную, а ему «на бис», «на бис».

— Не начинай. Куда ты?

— Отлить.

— Отставить. Потом вместе отольём. Как твой Штучный, говорю?

— Выветрился. Как похудее был, по церквам рысачил, до шести проповедей в день и каких! Теперь канителится.

— Канителится, значит?

— Ага. В его бабах даже я заплутал. Четверых точно знаю, причём, собака, одновременно обслуживает. И где здоровья столько берёт?

Регент снова подскочил и снова о полок головою.

— Пришвартовался?

— Ага… Причём на моей памяти, во второй раз женился. Три любовницы: модистка, балерина и вдова капельмейстера. Все довольны.

— Не все. Бывшая жена сейчас бумагу в Совнарком катает. Просит ей жалование по мучному ведомству поднять до доходов супруга, как проживающей на мужниных половицах и неравноправной ему.

— Дура!

— Не говори. И чего не живётся? Паштеты гусиные жрёт и свежую зелень, как крольчиха.

Регент промолчал, голову отвернул от ног в кальсонах к стене: вот он, его источник – кухарка. Перепроверяет, значит.

— Изничтожить письмо?

— Без тебя. Ты в дом невхож. Ты на воздухе наблюдай. Дальше!

— Зовёт себя апостолом и великим грешником. Грешником, но великим. Вербованные им никакого авторитету у верующей массы не имеют. За ним самим толпа тянется, молодёжь аффектирует. А за свитой его – нет, никто не пойдёт.

— Молодёжь, пусть аффектирует. Старух не перековать. Сами перемрут. Дальше!

— Трусоват, тщеславен. Фискал и эгоист. Любит сплетни и апломб. Но пар выпустил, сбавляет.

— Не справляется, значит. Как тебя понимает?

— Как поклонника. Как тварь, эпизод, как пигмея. Заносчив больно. Барин. Брезгует. На днях говорит мне, закажите себе в аптеке Феррейна крем, всегда руки у Вас мокрые. И вытирает свою о рясу.

— Ну в самом деле, у тебя ладони скользкие и пальцы приплюснутые. Ха-ха…кхе, кхе…

Регенту показалось, тело Варфоломеева заколыхалось вместе с полкой. Банщик выбежал за переменой. Регент сел, сгорбившись, растопырил пальцы на руках и стал рассматривать.

— С епископатом встречается? Помимо публичных читок вот важное – смута в тихоновском епископате.

— Вроде трётся там. Вчера загорелся идеей общества ревнителей обновленчества. Но к сегодня уже остыл.

— Собор готовит?

— Передумал.

— Вы там рехнулись?! Наверх доложено!

— Подлягнуть его?

— Тебя подлягнуть надо. Ты выветрился, ты остыл… «Верха» спустили резолюцию: подгноить патриаршество изнутри. Вы чего валандаетесь на государственном кошту?

Варфоломеев заёрзал, попытался слезть с полка, но самостоятельно у него не вышло.

— Док! Док! Куда пропастился? Ты, давай, спину подставь.

Регент вскочил, задом попятился, согнул спину. Варфоломеев, опершись между лопаток, больно надавил на позвонки и грузно ухнул вниз на деревянную решётку. Влетел банщик с новой шайкой, вениками и свежей улыбкой. Наконец выбрались втроём в моечную. Народу под вечер оказалось мало. Уселись на скамьи, сполоснутые при них служителем кипяточком. Принялись вяло тереться мочалками.