Книга Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне, страница 57 – Надежда Бугаёва

— Да, Г-н Никитин, приезжала. Откуда вы знаете?

— Зовите меня Михал Михалычем. Нет, зовите Мишей. concierge запомнила и описала барышню, которую Илья называл bébé. Я теперича как увидал, сразу подумал на вас.

— А почему вы спрашивали обо мне у его concierge?

Никитин повернул к ней лохматую голову:

— А вы не знаете?

Чего не знаю? Через Лялю Гавриловну, как сквозь сифон для ледяной содовой, всплеснулся холодок.

— Илью со вчерашнего вечера никто не видел. Домой он не приходил.

Никитин многое знает: что вчера вечером у русских литераторов была попойка в ресторане Versaillais (в которой сам он, однако, кутивший в другом месте при свидетелях, участия не принимал: слишком много нафабренных рож и слишком мало нарумяненных личиков), что Бальмонт приехал в Versaillais сразу из Русской школы, что было ещё несколько университетских, что злосчастный Кончиковский подъехал отдельно от них и Развалов тоже.

— Спозаранку сегодня будит меня concierge: полиция спрашивает Илью. А Ильи и нет! Я сам уже с тех пор везде смотался, лично был в номерах у Бальмонта, – говорит Никитин, – но меня не пустили: сказывают, барин спят-с после вчерашнего, а с кутежа его выносили не сильно живее, чем Кончиковского. Только там, где дворняге Кончиковскому потребовалось лезвие под сердце, Бальмонт благородно обошёлся парой-тройкой бутылок вин де шампань, эхем-хем. Впрочем, эффект от оных был натурально тот же, – усмехается Никитин, топорща лицо, наподобие сапожного голенища.

— Ещё сказывают, что Кончиковский был либо должен Илье, либо ещё что, потому что Илья отводил того в сторону и выговаривал ему. И всё-с. Больше никто-с ничего-с не помнит или не хочет говорить. Больше их уж не видели: Кончиковского – живым, а Илью…

Вислое лицо Никитина напоминает Ляле Гавриловне вчерашний мясной пирог, который позабыли отправить в печь, да так и бросили.

— Когда брали коляски да разъезжались по домам, никто не помнит, чтоб Илья был с ними. Но и домой он не возвращался. Как корова языком слизнула! Всю ночь, всё утро, полдня, и вот сейчас… Те места, где мы с ним обычно вместе бывали, я уж объездил с утреца: ничего-с. Кое-куда записки отправил, отовсюду ответ: ни-че-го-с!

Бледность Никитинского лица, думает Ляля, – это бледность вчерашнего необжаренного теста, что пошло складками от несвежести. От несвежести, от несвежести, от несвежести, – почему-то повторяет она у себя в голове и не может остановиться. От несвежести, от несве…

Она боится сказать это вслух и прикладывает обе руки ко рту. Слово рвётся наружу, как будто содержимое пирога забродило и вспухло от несвежести, от несвежести, от несвеж… Ляля Гавриловна вздрагивает и борется со словом, рвущимся пискнуть у ней изо рта. Никитин смотрит на неё и берёт руками за плечи.

— Ну-ну, – ласково говорит он, – ну-ну, детка, будет вам!.. Не стоит так экспансивно всё воспринимать, ну не потерялся же он в городе, в конце концов! Илья уже сто лет как взрослый, как запропастился, так и выпрастается как-нибудь…

И он так же ласково похлопывает её по плечам, уверенный в целительной силе своих рук. Отвращение, внушённое его касаньем, освежает Лялю Гавриловну. Это чувство, как ветерок, обдувает и Никитина: он убирает руки.

— Вы вот что… – говорит ей Никитин, – вы, может быть, вспомните, куда Илья собирался поехать, когда вы были у него вечером? После Versaillais, я имею в виду. А?