Книга Золото и сталь, страница 72 – Елена Ермолович

— Не входите пока, – сказал он весело и прикрыл за собою дверь. – Эрик, спасибо тебе за карт-бланш. Будем верить, что всё получится, и её светлость отыграет безупречно. Мне нужна от тебя новая лошадь, Эрик, – по моим расчётам, послы будут у вас уже к утру.

Плаццен поглядел на Бюрена с явной надеждой – вот, вот сейчас тот и наваляет наглецу по щам. Но Бюрен всего лишь велел ему привести для Рене лошадь, и притом лучшую из всей конюшни.

— Я делаю это для тебя, Эрик, – сказал Рене, сжимая его руку в своей и нервно перебирая пальцы.

Они стояли на крыльце, ждали Волли с обещанной лучшей лошадью. Рене с тревогой вглядывался в тёмные тени на дороге, он боялся смертельно, что вот-вот, и прибудут послы, он попадётся, и тогда – арест, падение, быть может, гибель… Он опережал русское посольство менее чем на сутки.

Бюрен поднёс к губам его руку и поцеловал, как тогда – каждый перстень, каждый палец:

— Спасибо, Рене.

— Что спасибо? Поклянись, что мы увидимся в Москве. Что ты приедешь с этой своей… царицей. Мне плевать, оттяпают ей самодержавные права или же нет, но она прибудет в Москву и привезёт с собою – тебя. Я только для этого всё и делал, эти триста вёрст в седле, этот проклятый спектакль в её алькове… Поклянись же…

Бюрен знал про себя, что он ни за что не поедет. В русский гадюшник, недавно столь красочно описанный Масловым. Не поедет, он желает остаться свободным – и от хозяйки, и от Рене… Эта чудная, звенящая, ледяная свобода, и от Рене тоже…

— Я клянусь, что приеду к тебе в Москву, – Бюрен обнял его и прижал к себе, на мгновение спрятав под полами шубы, как ребёнка – в домик, – мой Габриэль…

Волли подвёл коня, и Рене вздохнул с наигранным отчаянием:

— Бедная моя задница! К Лифляндии от неё совсем ничего не останется. Прощай, Эрик, – он привстал на цыпочки и шепнул Бюрену в самое ухо, задев его щёку алмазной ледяной серёжкой: – Nihil time, nihil dole. Ничего не бойся. Ни о чем не жалей.

— Постарайся хотя бы этого коня не загнать, – попросил Бюрен, – его зовут Митридат, и я люблю его. Не убивай его, пожалуйста, Рене.

И Бюрен поцеловал Рене на прощание – неожиданно, жадно, отчаянно, делая больно, до крови прикусывая губы. В последний раз. На глазах изумлённого Плаццена, тот аж рот раскрыл.

Никогда им уже не свидеться, во веки вечные, ведь Бюрен – никуда он не поедет. Сгинет, пропадет на Митаве… И всё, что останется ему от Рене, – этот последний поцелуй, на фоне лошадиного зада и растерянного Плаццена, под разорванным бесснежным, бессмысленным небом и под сенью пустых аистиных гнёзд…

Наутро приехал ещё один Габриэль, русский офицер от господина Ягужинского. И герцогиня без малейшего зазрения совести выдала его на расправу вкатившимся через час русским послам – как символ собственной будущей лояльности. Она говорила тихо и опускала очи долу, будто бы играла какую-то заранее расписанную роль. Уж не ту ли, что разучивали они с Рене под пологом спальни?

Послы оценили лояльность и очень скоро увезли герцогиню с собой – прочь, в Москву, к чертям собачьим. С момента их приезда хозяйка была как будто под арестом, ей не дозволялось общаться ни с домашними, ни даже с прислугой. И в её карету вместе с камер-фрау сел и московский цербер, Василий Долгоруков.

С одной из русских камеристок Бинне удалось перекинуться словом, они пошептались, и фрау Бюрен тотчас отошла, уже улыбаясь. Но герру Бюрену больше не было до них ни малейшего дела – этот поезд уезжал, прочь, насовсем, невозвратно, к бесам, возвращая ему прежнее его ничтожество.