Онлайн книга «Золото и сталь»
|
— Смотри за ним и не допускай, чтобы он хоть что-то брал из рук у Лёвенвольда. Никаких конфет, записок, подарков – ничего. Не знаю, как, но – сделай. — Папа, господа Маслов и Лёвенвольд никогда и никак не пересекаются, – тихо напомнил Плаццен, нажимая на слова «никогда и никак». — Значит, вот-вот пересекутся. Ты следи, – почти умоляюще прошептал Бюрен. С улицы послышались шум, и бубенцы, и крики, и вбежали в манеж первые скороходы и гвардейцы, и встали рядами, образуя коридор. Хозяйка приехала – к своему вермфлаше. Их разговор невозможно было расслышать. Их и видно-то было едва-едва, за лианами и пальмами зимнего сада. Под дружелюбно раскрытыми ладонями диффенбахий – два силуэта на фоне стеклянной стены, почти съеденные слезящимся сентябрьским солнцем. Граф Остерман на своей коляске, и у ног его – присевший на край деревянной кадки бывший друг – обер-прокурор Маслов. О чем говорили они тогда? Кто знает, быть может, как прежде, в двадцатые – об арабской еретической книге, о государстве-хищнике, которому бы решиться – не только пожирать, но и защищать своих чад? Или об отмене тягостной крепостной повинности, о том, что рабский труд невыгоден, рабы не работают, ещё римляне об этом писали. Рабы – бегут или вредят, работают – свободные. Он ведь всё понимал, начитанный умница Остерман, но все друзья его и союзники были именно рабовладельцы, людоеды. Быть может, их разговор стал последней попыткой – оградить, образумить, как было когда-то с запретом на перевод арабского манускрипта? Остерман любил своего давнего ученика, бывшего подчинённого, бывшего друга – но он знал, что побег, выпроставший листы поверх ровной живой изгороди, первый попадает под секатор садовника. Опередившие время – первыми и гибнут. Но и ростку ведь ты не запретишь – расти. Освободить крестьян нужно, но пока ещё рано, никто не готов, никто не скажет спасибо – как ты не понимаешь, Анисим? Сквозь сплетённые ветви видно было, как Маслов кивает, долговязый, почти нечитаемый силуэт на фоне слепящего гиацинтового неба. Как он кивает, и трость дрожит в его руке, и абрис его растворяется в ярком свете, почти уж не виден. Да, он кивал и соглашался, в той нерасслышанной беседе в зимнем саду, но наутро он явился к хозяйке с продолжением прежних докладов. О регламенте крестьянских повинностей, о ссужении беднейших крестьян семенами и «помещичьим» хлебом. То самое государство-хищник, превращённое в охранителя и защитника. Эти масловские проекты не иссякали со времён смоленского голода, шпага не унималась, колола и ранила – крупных рабовладельцев и местечковых воевод. Как всегда, проект был передан хозяйкой в Кабинет на рассмотрение. Как всегда, министры обсуждали проект в присутствии автора, и знатный латифундист Черкасский плевался, уже не скрываясь. А умница Остерман следил за обер-прокурором, чуть склонив кудрявую изящную голову, с любопытством и с несомненной симпатией. Такова уж была его манера – посмотреть с симпатией, а потом убить. Он был не только композитор, ещё и неплохой скрипач, и тенор. Франческо Арайя, приглашенный обер-гофмаршалом для создания в Петербурге первой высокой оперы – чтобы как в Вене, чтобы как в Версале. Маэстро Арайя презентовал себя, он исполнял арию из оперы своего сочинения, в Зимнем дворце, перед русским двором. Пел сам, божественным альтино, виясь и струясь вслед за движением голоса. Он не знал пока о придворных русских модах, о сиреневом и золоте, он был в белом, в молочном, во взбитых кудрях, так ходил когда-то Монц, только волосы у Монца были длиннее… |