Книга Золото и сталь, страница 131 – Елена Ермолович

Кучер торчал на вершине лестницы и следил, как они дерутся – сцепившись, бесшумно и злобно, как, бывает, на крышах дерутся коты. Кучер не знал, чью сторону ему выгоднее принять – закона или же работодателя, и он заорал в темноту нейтральное:

— Э!

Дерущиеся вздрогнули, заскользили ногами и за секунду вместе с ружьём оба оказались в воде, на илистом дне, среди осоки и вознёсшихся встревоженных мошек. Два круга разошлись по воде, и в каждом чернела торчащая голова.

Кучер спустился, тяжело ступая и цепляясь за перила. Кафтан, огромный, не по росту, мешал ему. Матерясь и путаясь в полах, он всё-таки сошёл, свесился в темноту, к чёрным водам, всё ещё держась за перила, и позвал:

— Ваша милость!

Князь поднялся в воде – по пояс, переступая в вязком иле.

— Помоги нам вылезти, – он говорил по-немецки, но кучер был поляк и знал, наверное, все языки в мире, – я свалился с лестницы, старый осёл, а золдат мой прыгнул меня спасать. Давай же руку!

Сумасвод уже отыскал на дне ружьё и теперь провожал унылым взглядом парик и шляпу, уносимые шустрым течением. Князева шляпа плыла позади, чуть медленнее – оттого, что была она дорога́ и тяжела.

Кучер, не выпуская перил, вытянул за руку из воды сперва одного, а потом и второго. Сперва работодателя, а потом и служителя закона. Философски глянул на обоих, мокрых и грязных, поддернул рукава и поплёлся наверх. Слышно было, как он, поднимаясь, бормочет по-польски. Что-то вроде – «конец подушкам», но в более просторечном ключе.

— Прости, золдат, – по-русски выговорил князь и продолжил уже по-своему: – Я знаю, ты очень ждёшь, но я не сбегу от тебя. Я не сбежал, когда Август предлагал мне дать дёру из Шлиссельбурга, за день до приговора. А он даже принёс мне лестницу и напоил стражу. Но моё семейство – это раковины на брюхе, камень на шее, гнилой зуб во рту… Не понимаешь?

Сумасвод удручённо перетряхивал ружьё, забитое тиной, и ничего не ответил. Князь поднялся на пару ступеней – вода лилась с него со стуком, как с апрельской сосульки.

— Идём же! – позвал Сумасвода князь и прибавил весело: – Я все-таки намочил жюстокор от Моли-Дидье, и он весь в глине…

— Отстираешь, – зло и отчётливо выговорил Сумасвод, медленно восходя по лестнице за ним следом.

Когда «полуберлин» подкатился к дому, в доме робко светилось единственное окно, и князь отлично знал – чьё.

Сумасвод подхватил ружьё, более не грохочущее – хлюпающее, и мрачно поплелся в караулку, сушиться. Князь взбежал на крыльцо, постучал, чтоб разбудить дворецкого. Вышел полусонный дворецкий, в ночном колпаке, со свечой, узрел в прихожей мокрого хозяина и охнул. Но охнул скорее для порядка – этот русский дворецкий неплохо изучил и нанимателя, и всё его дурное семейство и знал уже, что с подобной компанией неизбежны сюрпризы. Тем более ночью, в конце августа, в такую погоду, когда духи властвуют над землей безраздельно.

— Проводи меня и принеси полотенце, – велел князь, и дворецкий кивнул – кисть его колпака качнулась. – Раздевать не нужно, справлюсь сам. И вынеси грога в караулку, для моего парнишки, не хочу, чтобы он заболел.

— Для кого, ваша светлость? – не понял дворецкий.

— Александер Зумазбод, – выговорил князь не без труда, – мальчик сегодня вытащил меня из реки.

Они вошли в коридор, особенно душный – тёплый воздух как будто стоял, колыхаясь, – после свежего ветра ночи. Огонёк свечи вздрагивал, и длинные тени на острых ногах пугливо метались по стенам. Дворецкий толкнул дверь в спальню.