Книга Черный Спутник, страница 91 – Елена Ермолович

«Вернусь в Кёниг, – подумал Мора, – куплю дом, заведу выезд, как у графа Делакруа. Каждый день буду писать Матрёне письма. Лёвка нигде не пропадет, а Рене спит и видит, чтобы мы все от него отвязались. Наступит счастье у старого хрена».

Предстоящая поездка в Вену обещала довольно барышей, чтобы завершить карьеру – всем четверым, включая господина Плаксина. По дороге к дому Мора заглянул в гостиницу – Плаксин ещё не прибыл – и по старой привычке стянул со стола газету. Всё-таки не зря утверждают, что знания – сила.

Мора, разбрызгивая воды, пересёк мост, просочился в ворота, и тут ожидало его разочарование – чёрный ход был закрыт, и кошмарный Кристоф не спешил отворять, то ли спал, то ли прогуливался где-то.

Мора отыскал на поясе загогулину, служившую и отмычкой, привязал на всякий случай перед уходом, как чувствовал, – поковырялся в замке и вошёл. В доме было темно и тихо, не слыхать ни хозяйки, ни гостей. Мора бесшумно двинулся было к своим покоям, и тут галерея залилась сиянием. Мора задрал голову и узрел удивительную фигуру, наподобие озарённого гриба. Примерно так изображают неопытные живописцы схождение благодатного огня. Высокая фигура в балахоне, в шляпе с очень широкими полями, сплошь облепленными горящими свечками, обратилась к Море голосом Аделаисы Мегид:

— Господин Шкленарж! Мы ждём вас позировать, я и ваш отец.

«И почему я именно так и предполагал?» – сердито подумал Мора.

— Я переодену свой маскарадный наряд и тотчас явлюсь, любезная фройляйн.

— Мы ждём вас! – повторила Аделаиса и медленно удалилась, унося свой пылающий венец.

Мора ворвался в комнату, снял и сложил рясу, принарядился и наклеил нос. Хотел было надушиться, чтобы позлить Рене – тот не переносил парфюмов, – но передумал. Подправил краску на лице, уложил по-иному волосы и взял в руки вновь сложенное горочкой добро отца-иезуита – вернуть хозяйке.

Рене, конечно же, позировал Аделаисе – изящный, с напудренными волосами, в лучшем своём жилете. Аделаиса уже принялась за краски, шляпа со свечами нужна была ей, оказывается, чтобы освещать холст.

— Прошу вас, Алоис, – пригласила художница, – встаньте за спинкой кресла, если вас не затруднит. Я оставила для вас место в своей композиции.

Мора встал за спинкой кресла, в котором сидел Рене.

— Я спиной чувствую твою ненависть, – прошептал Рене, – сынуля.

— Я не задушил вас после Ярославля, – тоже шёпотом отвечал Мора, – а теперь вот вряд ли решусь.

— О чём вы шепчетесь? – ревниво спросила Аделаиса.

— Обсуждаем, что должно получиться, – отвечал Рене. – У меня на мызе висел похожий по композиции портрет – я и мой брат Гасси. Наверное, этот портрет до сих пор там висит.

Он замолчал, но Мора в своей голове как будто услышал продолжение этого предложения: «портрет остался, а ни Гасси, ни меня – уж нет… в живых».

— Что такое мыза? – спросила Аделаиса.

— Что-то вроде имения. Знаете пословицу – где имение, а где вода?

— Впервые слышу. А получиться у нас должно что-то вроде портрета за вашей спиной – он всегда меня вдохновлял.

Мора развернулся на каблуках, чтобы посмотреть, а Рене извернулся, сидя на месте – он умел перекручиваться в талии, как змея. На стене среди набросков и эскизов висел небольшой портрет, изображавший двух мужчин в старинной одежде. Один сидел в кресле, другой стоял за его спиной, и оба выглядели неоднозначно. Сидящий облачён был в одежду иезуита, но без креста на груди, и волосы его, пепельные и очень длинные, переброшены были на одно плечо, как у щёголей елизаветинских времен. Черты его были правильны, но очень холодны и безжизненны – словно у трупа, удерживаемого для портрета специальным штативом. Господин за его спиною, напротив, змеино так улыбался. На нём был парик с коком, напоминающий львиную гриву или копну сена – по давнишней придворной моде «короля-солнце».