Книга Черный Спутник, страница 71 – Елена Ермолович

Белая ночь – она как змея, вползающая на грудь. Лодка скользит по невским волнам, и он сидит, свесив руку за борт, так что пальцы касаются ледяной воды, и так только чувствует, что всё ещё жив.

Обер-гофмаршал Лёвенвольд-третий, церемониймейстер двора, распутник и убийца.

«Âne, roi et moi – nous mourrons tous un jour … L’âne mourra de faim, le roi de l’ennui, et moi – de l’amour pour vous…»

Это поёт кастрат, на корме, у ног государыни. Вот так же, наверное, поют и в Венеции их знаменитые гондольеры. Так, да не совсем, – ведь это катание всего лишь обманка, эрзац, подделка. Вчера была персидская обманка, сегодня веницейская, завтра будет китайская. Нам нравится наряжаться, примерять маски, быть кем угодно, лишь бы не собою. Даже имена, которые мы взяли себе, – такие же маски, французские, английские, прячущие под собою немудрящие физиономии остзейцев. Рене. Гасси.

«Господин Карл Густав скончались в своём имении, в болезни и в великой печали».

Отчего же слова из того письма отныне как будто вырезаны навсегда в памяти и на обратной стороне век? Не потому ли, что ты ошибся, вытянул из колоды неверную карту и не тому позволил умереть?

Волны, смывающие золото с кружев, и холодный ветер с воды, и холодные драконьи глаза, всегда глядевшие и ныне глядящие мимо. Слепой, бессердечный, невозможный. Стоит ли он твоей жертвы? А если и нет. Любовь – такая же неверная штука, как талант к алхимии, он тоже или есть у тебя, или нет. И если уж есть, любви никак не прикажешь уйти, оставить в покое. Так и будет мучить – да, как проклятый талант алхимика – до самого гроба.

— А кто он всё-таки был, этот ваш Гасси?

Рене уже смазал фарфоровые зубы клеем и сел перед зеркальцем, улыбнулся, примериваясь, – зрелище выходило и правда удручающее.

— Ты что, сам не понял? – сказал он почти сердито. – Польский же посол, Карл Густав, старший мой брат. Всё, рот на замок!

Приложил жемчужные клычки к торчащим жалобно корешкам, прижал кончиками пальцев и закрыл рот.

— Не мне вас судить, не того я полёта птица, – сказал ему Мора, – Рене. Я могу звать вас и так, если вам это нравится.

Рене повернулся к нему от зеркала, кивнул, улыбнулся, чуть приподняв углы сжатых губ. А ведь когда-то, ещё совсем недавно, вчера, Мора мечтал быть как этот вот Рене, точно таким безупречным, просчитанным кавалером. Точно таким говнюком. Да на фиг…

Мора поклонился ему, шутливо, нарочито почтительно, и вышел за дверь, и сбежал по лесенке вниз.

В прихожей Плаццен, или же Плаксин, вот бог весть, как правильно, сидел на стуле и читал книгу, шевеля губами и водя пальцем со строки на строку.

— Какие книги дивные продаются в этом Ганновере! – проговорил он, так и не взглянув на Мору. – Про самого лорда Ловлейса. Новинка… Я тебе содержание привёз, только погоди, главу дочитаю, очень уж увлекательно. И рассчитаемся…

— Чем лучше я его узнаю, тем больше хочу придушить, – сказал Мора.

Плаццен поднял голову от книги, и Мора кивком указал наверх – вот его.

— Лёвка тебе не позволит, – ответил Плаццен. – Он души в нём не чает. Это необъяснимо, но это так. Лёвка разбил мне нос, когда я имел неосторожность накричать на его обожаемое сокровище. Если Лёвке предстоит выбирать между тобой и Рене, я даже не знаю, кого выберет наш с тобою гипербореец… И да, все мы любим Рене, порой до безумия любим.