Книга Черный Спутник, страница 22 – Елена Ермолович

Мора взял шляпу и отправился навстречу своей судьбе – верхом на толстом, белом коне Ксенофонте.

Никому и в голову не пришло не пустить потрёпанного, но всё ещё изысканного щеголя Гийома Делакруа (или, как старый князь это произносил – де Ла Кроа) в гостиницу «Святый Пётр». У Моры приняли коня и любезно проводили до самой двери номера вдовы Гольц.

Мора постучался, дверь отворилась, и Юшка на пороге остолбенел.

— Маэстро… – только и выдохнул он. – Проходи, красавчик.

— Матрёна здесь? Вы что, вместе живёте? – Мора огляделся, увидел разбросанные вещи, вперемешку мужские и женские, и прикрытую дверь в смежную комнату.

— Сам знаешь, что за служба у нас, у секретарей, – подмигнул Юшка.

Дверь смежной комнатки распахнулась, и на пороге явилась госпожа Гольц, она же атаманша Матрёна – высокая, полная, с рябым от оспы лицом, ровесница прекрасной чёрной пасторши. Платье на Матрёне было немецкое, от лучшей портнихи, волосы напудрены, на носу очки, а в руке книжка – как у давешней Готлибовой дамы.

— Ты читаешь, Матрёна? – изумился Мора.

— Он меня научил, – чуть смущённо кивнула на Юшку грозная атаманша, – секретарь мой…

Мора и Юшка стояли перед нею, как иллюстрация – «было и стало», такие же разные, как полотна Гейнсборо и Буше. Тонкий холодновато-прекрасный Мора и лупоглазый красно-румяный Юшка. Матрёна могла сравнить и сравнила, и калмыцкие её глаза, столько лет казавшиеся Море прекрасными, потемнели.

— Что ж ты всё не едешь ко мне, Виконт? – низким грудным голосом спросила она, снимая с носа очки. – Видишь, сама за тобой явилась. Здравствуй, золото моё.

— Ну, здравствуй, Матрёна, – поклонился Мора и понял, что коронный его поклон теперь навеки отравлен ехидным определением одного старого деда – «как лакей!»

— Заждалася я тебя!.. – Матрёна обняла милого друга и расцеловала – ближе к ушам, чтобы не размазать краску. Разглядела вблизи – как ценитель картину. – Хороший нос, тебе идёт.

Мора и сам собирался в Москву в ближайшее время, но теперь, когда он увидал на своём месте, рядом с Матрёной, простоватого Юшку… Что-то умерло в нём. Но что-то, наоборот, заиграло.

— Что мне делать у тебя в Москве? – спросил Мора насмешливо. – На паперти сидеть, милостыньку просить, бедному калеке?

— Продешевить боишься? Знаю я, у кого ты здесь служишь, – узкие глаза Матрёны превратились совсем уж в щёлочки, – Юшка, выйди в спальню.

Юшка скривился, но вышел. Матрёна уселась на козетку, усадила Мору рядом, притянула к себе близко-близко.

— Нос бы твой не свернуть ненароком… – и прошептала жарко в самое ухо. – Зачем ты гончего у меня просил?

— А сам он тебе не сказал?

— Этот скажет… Я не я и лошадь не моя. То ли тебя боится, то ли боится, что будет болтать – никто с ним больше не свяжется. Интригу держит…

— То дело скучное, политика, – лениво отмахнулся Мора. – Меньше знаешь – крепче спишь. Но наварился тогда я знатно. Будет ли ещё такое, не знаю.

— Фуй, малыш, – разочарованно произнесла Матрёна, – мало тебе было батогов да рваных ноздрей. Политика… Герцог этот… Поехали с нами, малыш, не марайся. Место есть в карете, в Москве я тебя пристрою. Вот ей-богу, не видно, что у тебя ноздри рваны. А что мне не видно, то и барышни не заметят. Юшка мой дурак, простодыра, без тебя всё не то…