Онлайн книга «Саломея»
|
— Господин… господин Рьен! — позвал осторожно доктор. Алхимик повернулся к нему, стремительно, как матадор на арене, и плащ его всколыхнулся, тоже как мулета. Лицо алхимика было скрыто — платком и маской, доктор видел только глаза, и вдруг почудилось ему, что зрачки у алхимика — красные, так причудливо отразилось в них пламя. — Мы с вами в некотором роде — коллеги, — сказал доктор и улыбнулся просяще. У Ван Геделе была чудесная улыбка, детская, наивная, тёплая, и прежде, в прошлой жизни, доктор напропалую пользовался ею, как универсальным оружием. Потом перестал. Алхимик ничего не сказал, но сделал в воздухе жест, приглашающий продолжать, и доктор был почти уверен, что под своим платком он улыбнулся — тоже. Что-то такое мелькнуло в красных зрачках… — У меня больная, судя по симптомам — отравление. Белила, zinken. Тошнота, рвота, головная боль, — перечислил Ван Геделе. Алхимик почти балетным движением повернулся к саквояжу — этот пируэт почему-то напомнил доктору герра Окасека, — запустил руку в недра, извлёк на свет божий коричневый пузырёк, опоясанный зелёной с белым лентой, и на раскрытой ладони протянул доктору — на. «Он и правда совсем не говорит», — подумал Ван Геделе. Доктор взял с ладони бутылочку, прижал к груди, поклонился благодарно и почтительно — и в ответ получил красноречивый словно бы выталкивающий жест. Перчатки у этого алхимика были, к слову, парижские, из самых дорогих. — Спасибо, господин Рьен! Доктор поклонился ещё раз и побежал по лестнице наверх. С полпути оглянулся — алхимик застёгивал свой саквояж и тоже поглядывал наверх, исподлобья. «Вот кто бы это мог быть? — задумался Ван Геделе. — Наверное, Фишер?» Лейб-медик Фишер был как раз подходящая тощая саранча и притом особа совершенно циничная. Ван Геделе, мимо Хрущова с Осой, пробежал в караулку, прихватил саквояж и шляпу, быстрым глотком допил из кружки давно остывшую водку, так же залпом попрощался: — Простите, ребятки, дела… Ребятки не то чтобы вняли — они всё слушали разливавшегося сиреной Прокопова. Тот явно упивался обретённым красноречием… Доктор выскочил в коридор, велел Осе: — Надевай варежки, побежали спасать твою мамзель. — И Хрущову: — Простите, Николай Михалыч, клятва Гиппократова зовёт. — Помог вам алхимик? — спросил Хрущов. — Да, вполне, — доктор как раз взял из-за пазухи тёмный флакон и бросил в саквояж, — надеюсь, что вполне. Простите за бегство и пожелайте удачи. — С богом! Добросердечный Хрущов перекрестил обоих, доктор взял дочку за руку — уже в варежке — и поспешил по коридору. Оса вертела головой, дымящие факелы на стенах и сосули с потолка, и решётчатые окошки интриговали её необычайно. — Весело здесь, — сказала она, когда вдвоём они сбегали с крыльца. Кошка, видать, одна из тех восьми, что на человеческом жалованье, привычным подкатом бросилась доктору в ноги, тот едва успел переступить. — Да уж обхохочешься, — сказал он почти про себя, — вчера казнили, сегодня грабили. И регулярно травят. — А? — не расслышала Оса. Они спускались по ступеням на лёд. Солнце почти встало, видно было, как на придворном катке орудуют уборщики, мётлами сметают со льда мусор. — Ночью кто-то катался, — пояснил для дочери Яков, — Всю ночь, говорят, над рекою зарево стояло. |