Книга Саломея, страница 4 – Елена Ермолович

— Девочке легче путешествовать в мальчишечьем, — пояснил доктор, — Оса — дочка, не сын.

— Грешно, но практично, — вдруг вставил Хрущов, и два собеседника взглянули на него с изумлением — столь неожиданным показалось им это резюме.

— Вы можете оставить девочку со мною, герр Ван Геделе, — елейным голосом вымолвил секретарь. — Его сиятельство отбыли до вечера, а то и до ночи. А мне нетрудно будет приглядеть, и фройляйн Ксавье просто обожает деточек… Заберёте малышку, как завершите дела свои в крепости.

— Благодарю! — доктор подошёл к двери кабинета, заглянул в щёлочку — художница, долговязая, в мужских штанах, на вершине стремянки что-то малевала по стенам кистью, а серьёзная Оса изнизу подавала ей то тряпочку, то краску. — Надеюсь, девочка вас не стеснит…

— Ничуть! — за Окасека ответил удивительный Хрущов. — Хватит расшаркиваться, побежали, доктор. Если хотите ребят застать — а то ведь по домам уйдут, смена ночная давненько кончилась.

Часы, как по заказу, поднатужились и скрипуче пробили одиннадцать. Хрущов наклонился, поглядел рыбье-выпуклыми голубыми глазами на когтистые львиные лапы, сказал задумчиво:

— Надо ж — ноги… аллегория — бег времени. Побежали и мы.

И, подхватив доктора под руку, споро и бесцеремонно потащил за собой.

Оса, едва заглянув в эту комнату, разом позабыла — и про папеньку, и про долгий снежный путь от Варшавы до Петербурга, когда волки гнались с жутким воем за их санями. И про обещанного патрона, который — «наш добрый гений», и про долгожданный город Петербург, поутру, при въезде, оказавшийся неказистым, нелепым и плоским — куда до Варшавы! У Осы как ветром — здешним, русским, свистящим — выдуло из головы прежние впечатления, очарования, разочарования и надежды — столь чудна оказалась волшебная комната-шкатулка.

Штор не было, и зимнее солнце нахально и резво обтанцовывало стены — по кругу, ведь не было тут и углов. Три стрельчатых окна глядели в сад, снежный, со спелёнатыми мумиями разновысоких версальских топиаров. Вдоль стен тянулись ввысь витые греческие фальшь-колонночки, резные, золочёные — и все они разом сходились в единую точку на сводчатом потолке. Эта комната была — клетка. Цвингер. Перевитые колонночки — прутья клетки, из-за которых узник и глядит на окруживший его райский сад. Райский сад представлен был на стенах весьма подробно: и розовые голенастые фламинго, и журавли с переплетёнными шеями, и два павлина, с растопыренным хвостом и со сложенным (эти — на земле), и радужные попугаи, и серебристые чайки, и снегири, и сойки (эти — парили), и множество ещё неизвестной птичьей мелочи, неузнаваемой, от того, что не раскрашены, только обведены контуром в лазоревом небе. Мебель прикрыта была рогожей, и на полу, и на стульях, и на столе стояли клетки — с такими же птичками, как на стенах, но только с живыми, поющими и трещащими на все голоса.

— Здравствуйте, мальчик!

Оса сперва и не увидала его, парня на стремянке, в белом матросском платке. Нос в краске, палитра в руках — конечно же, сам художник.

— Джень добры, бардзо пшыемне ми пана позначь, — поздоровалась Оса по-польски.

Художник заговорил с ней по-русски, но Оса из вредности решила — нечего баловать. Папенька дома говорил и по-русски, и по-немецки, и по-французски, и даже по-фламандски, но отчего-то Осе захотелось именно польским приветствием озадачить этого глазастого, краской перемазанного живописца.