Книга Саломея, страница 177 – Елена Ермолович

— Прошу, маэстро. Et de la corde d’une toise Saura mon col que mon cul poise, — продекламировал герцог с немецким своим произношением.

Казалось бы, канцеляристу Прокопову пришло время праздновать — он ночь напролёт записывал показания арестованного герцога Эрнеста, дюка Курляндского. Всё как когда-то мечталось — с дыбы, из-под кнута. «С моих слов записано верно, мною прочитано, замечаний нет». Но Василий Прокопов теперь откладывал в сторону, как ненужное на этой дуэли оружие — свою ревность, свою обиду, жалость к жене и к самому себе, зависть к бывшему сопернику, ненависть, наконец — и в стерильной чистоте просто записывал показания. Таково уж было его, Прокопова, кредо — не мешать работу и личное.

Надо отметить, толковые были у герцога показания, им почти не требовалось добавлять стройности. Арестованный легко разбивал обвинения против себя, порою обращая их против собственных обвинителей. И отстранённый, равнодушный летописец смотрел на ползущий из-под пера протокол, как на блистающее алмазными гранями ледяное совершенное здание, растущее ввысь, составляемое из прозрачных холодных кирпичиков. Прекрасное, стройное, обречённое смерти.

Прокопов сразу понял, что арестованный уже приговорён, ему не выйти из крепости живым, и в этих сетях даже не стоит биться — смертный вердикт написан и подписан, что на допросе ни говори. А он защищает себя столь толково и отважно и в безвыходной ситуации. С дыбы, из-под кнута. А мог ведь попросту подмахнуть вины свои, без мучений — всё равно решено.

Эта ненужная отвага завораживала. Прокопов не простил его, конечно. Но он писал свою летопись, дельно и честно, и думал: когда-нибудь прочтут, и оценят. Был человек, жил как говно, а вот умирал красиво. Впрочем, он всё делал красиво, этот бывший регент, любимец, актёр, заигравшийся игрок.

— По-хорошему, я немного обманул тебя… — Яков протянул Аксёлю тяжёлый сапфировый крест. — Дюк Курляндский передал для тебя сей артефакт, чтобы ты был добрее и снисходительнее к его маленькому герцогу. Если вдруг и ему пропишут экзекуции.

— Не пропишут, — Аксёль взвесил на ладони крест, рассмотрел синие камни. — Никому уже ничего не пропишут. Посланник де Барант направил правительнице запрос о гуманном содержании арестованных. Он обязан герцогу орденом, вот и мечется. Интересно, кто же ему столь скоро наябедничал. Наши, конечно, перепугались скандала и теперь велят совсем никого не бить.

Они сидели в пустой караулке, Ван Геделе собирался возвращаться в столицу, Аксёля и Прокопова пока не спешили отпускать.

— Что за стих герцог прочитал, прежде чем ты его подвесил? — спросил Прокопов, всегда тянувшийся к новым знаниям.

— Из французского поэта Виллона, «сейчас верёвка на шее узнает, сколько весит этот зад».

— Я начинаю думать, что он даже стоил своей цены, — философски произнёс Яков. — Как он держался? На два или на семь?

— На сколько захочешь, — мрачно отвечал Аксёль. — Он вообще ничего не подписал из того, что заготовил для него наш папа, ещё и обвинил во всех своих грехах фельдмаршала фон Мюниха, и грамотно так — даром, что на дыбе. Сколько ему лет, пятьдесят? Одно я понял — мне тридцать пять, но мне никто не предложит за мою любовь целой империи, и сегодня я наконец-то увидел, почему, — проговорил Аксёль и для наглядности показал руками.