Книга Саломея, страница 167 – Елена Ермолович

— Фельдмаршал знает о твоей помолвке. И он скорее помрёт, чем допустит подобный союз. Ты — и квинни Лизхен. Готов спорить, он арестует и тебя, и её, прежде чем пройдёт траур и вы успеете обвенчаться.

Герцог опять пожал плечами — не сможет.

— Он сможет! — топнул ногой Лёвенвольд.

Герцог посмотрел на него, поднял брови — и что ты предлагаешь?

— Арестуй его первым. Сейчас, сегодня. Завтра. Пожалуйста, Эрик.

Рене подошёл к герцогу, потрогал подоконник ладонью. Нет, холодно, нельзя садиться. Герцог расстегнул свой халат, вывернулся из рукавов, и приглашающе разгладил расстеленный мех — садись.

— Всегда хотел знать, что у тебя под ним, а там, как у всех — рубашка, и жилет весь в соболиных волосах.

Рене уселся, закинул ногу на ногу, качнул туфлей.

— Так ты мой ангел, прилетевший вознести меня из ада? — вдруг спросил герцог.

Рене кивнул.

— Ты как дурной картёжник, желающий проиграть. Так не делают, так не играют! — сказал он сердито.

— Как думаешь, если вышибить окно, птица ведь в него пролезет? — задумчиво вопросил герцог. — И мы с тобою вдвоём долетим на этих крыльях до самой Митавы. Замёрзнем, конечно, но уже к завтрашнему вечеру будем там.

— И там нас уже будут поджидать ребятишки папаши Ушакова, — мрачно предсказал Рене. — Без русских штыков ты в Митаве ничего не стоишь. Ты разве не понял? И птице не снести и одного тебя, куда там двоих. Не прожектёрствуй, Эрик, научись жить здесь, на этой земле.

— А Вартенберг? Если выехать в Вартенберг, без птицы, просто в карете?

— Германскому королю ты тоже не нужен, один, без русских за твоей спиной. Он выдаст нас новому правителю, и с большим удовольствием. Я многое желаю разделить с тобою, Эрик, но равелин — нет, не хочу.

— Ничего ты не хочешь, — усмехнулся герцог. — Я для тебя — очередная золотая клетка. И тебе попросту скучно сделается со мною, без этого вот всего твоего, — он провёл рукой в воздухе, — без дворцов, и опер, и представлений. Ты заскучаешь — не с высочайшим трофеем, просто со мною. С моими охотами, и ружьями, и лошадьми, и собаками, в деревне. Нам не о чем станет с тобой говорить на третий день.

— Много ты знаешь!.. — Рене поймал его руку в свои. — Ты так и не понял, кто я, что я такое. Ты смотрел на меня, да так меня и не разглядел. Я жил бы с тобою в твоём Вартенберге, занимался бы алхимией, и мне ни секунды не было бы скучно. И без тебя я тоже бы не скучал — ты гонял бы лисиц по полям, а я развлекался бы в лаборатории, амальгамациями и ректификациями. Я часто думал об этом, Эрик, о нас с тобою, вдвоём в каком-нибудь одиноком месте — это было бы восхитительно. Только ведь всё это поэзия. Я агностик и циник, для меня «поэзия» — это ругательное слово. Глупость, дешёвка, безделка. Так попросту не бывает.

Герцог посмотрел на Рене — как тот перебирает его пальцы, играет его перстнями. Когда-то давно Рене Лёвенвольд был приставлен премудрым господином Остерманом к бездарному и наивному фавориту принцессы Анны Курляндской. Приставлен как шпион. И как-то вышло, что дурак-фаворит с разбегу влюбился в своего шпиона, прекрасно понимая и зная, кто он и что он. Да шпион особо и не скрывал. «Ты моё главное задание, или же — наказание?» Так говорил он, смеясь. Потом многое перемешалось — кредиты, задания и роли. Но шпион оставался всегда на своём месте, там, за плечом. По собственной ли воле? Герцог давно привык считать его своим, скучал без него, всё про него понимая и зная. Разве что надеялся, что этот его Рене, он с ним, за его плечом, не только ради службы, что и он, хотя бы немножечко — тоже…