Книга Саломея, страница 129 – Елена Ермолович

— Ты ещё скажи Бирону спасибо, — Аксёль опять завёл шарманку, и кенар на этот раз откликнулся — запел. — Святой ты, Прокопов, как есть святой.

— Спасибо? — Копчик посмотрел на Аксёля с кротостью, под которой прятался чёрный яд. — Он кобель, конечно, и говно на лопате, этот герцог Эрнест, но был у него выбор — убить Катерину или отпустить, пусть и без языка. А убить её было ему куда как легче…

Аксёль вспомнил, как ползал он на коленях в кабинете асессора и как герцог рвался именно что убить, но рассказывать об этом не стал, спросил лишь:

— Когда привезут к тебе этого Эрнеста на допрос… Заметь, я не говорю «если», я говорю — «когда», ибо такие Эрнесты всегда свой путь заканчивают в нашей скромной обители. Какую степень ты применишь к нему, третью или третью с элементами четвёртой?

— А я личное с работой не мешаю, — с тихой твёрдостью отвечал Прокопов, — что папа нуар велит, то и применю.

Доктор слушал из-за ширмы их разговор. Он давно и вымыл руки и обтёр полотенцем. Но отчего-то не хотелось к ним идти.

После рассказанной Аксёлем истории и осмотра поломанной герцогской игрушки собственная старая рана Ван Геделе отчего-то просочилась капельками крови. Хотя, казалось бы, эту рану давно закрыл толстый и прочный рубец и могила Лючии заросла травой.

«Кровь моего разбитого сердца давно ушла в землю и проросла травой, которую щиплют твои кони…»

Все птички на стенах цвингера были раскрашены, художница Ксавье и Оса тряпками растушевывали на птичьих боках последние прозрачные тени. Погода за окном стояла пасмурная, но золото и краски на стенах всё равно играли столь задорно, что делалось чуть радостнее и легче, даже в тёмный день.

Оса наконец-то увидела обер-гофмаршала. Пока художницы работали, хозяин кабинета явился, совершенно бесшумно, откинул рогожу с бюро и вытянул из ящика гору писем. Потом постелил на кресло платок — кружевной отрез размером с добрую младенческую пелёнку — и уселся читать. На художниц он и не глядел, как будто их не было.

Зато Оса глядела. Красавец оказался так себе — маленький, бледный, и видно, что злой и уставший бесконечно, до седьмого неба. Он даже носом клевал над своими письмами. Что там маменька видела в нём? Такого хотелось разве что пожалеть, но не восхищаться.

Приоткрылась дверь, в щель просунулись две головы, одна над другой. Юнгер-дюк Карл Эрнест и его курляндский дядька.

— Аделинхен, ты тут! — радостно возгласил мальчишка, вбегая в кабинет. Увидел в кресле обер-гофмаршала: — А, привет, Рене!

Гофмаршал Рене поднял глаза от писем.

— Доброе утро, светлейшее высочество. Ваш кнутик снова с вами?

— А как же! Мне его починили! — мальчик с гордостью предъявил болтающийся на поясе крошечный кнутик, рядом с рогаткой и шпажкой.

— Лупите им придворных? — догадалась Оса.

— Не всех, по некоторым ну никак не попасть, — сознался юнгер-дюк, кося на гофмаршала хитрым глазом. — Уворачиваются.

— Он правда лупит придворных? — спросила Оса у Аделины.

Но ответил за художницу мрачный обер-гофмаршал:

— Правда. Ещё один вопрос — и отправишься к папеньке.

Он не уточнил куда, домой или в крепость, и Оса благоразумно умолкла.

— Аделинхен! — позвал Карл Эрнест, запрокинув голову к стоящей на стремянке художнице. — Едем кататься! С нами в санях, заведёшь знакомства. С нами недоросли едут, менгденские и юсуповские, все неженаты. А Оску к карлам посадим…