Книга Саломея, страница 125 – Елена Ермолович

Хитромудрый Сумасвод на столе среди чарок разложил тарот на «да» или «нет», и вышел у него «повешенный». Сумасвод фыркнул, разложил тарот ещё раз, и снова вышел «повешенный».

— Что, плохо? — спросил его Ван Геделе.

— Тарот сей означает, что не в силах человека изменить свою судьбу, он раб обстоятельств, — расшифровал Аксёль. — Я такое ненавижу.

— Как в греческой трагедии, герой может лишь взывать к высшим силам и молить их, но в судьбе своей не властен, — припомнил свой лейденский курс Ван Геделе.

Аксёль собрал со стола бутылки, накинул тулуп и поднялся на крепостную стену — подышать и проветриться.

В морозном небе приветливо горели ясные звезды. Февраль, самое дно зимы… Сквозь бойницу видно было, как внизу, перед входом в крепость, из чёрных крытых саней выгружают очередную куколку господина фон Мекка. Сам фон Мекк, как всегда, в дивной шляпе и в маске, следил за выгрузкой.

«Сегодня он Гензель», — догадался Аксёль.

Фон Мекк играл перчаткой, подбрасывая её в ладони — подобное делал только Гензель, Густель так не умел.

Аксёль вдохнул напоследок морозного воздуха и пошёл вниз, в комнаты для допросов — всё равно разыщут и призовут. В коридоре встретился ему конвойный.

— Ты здесь! — обрадовался конвойный. — Мы за тобой хотели посылать.

— Да видел в окошко, — сознался Аксёль, — подарочек привезли.

— Это подождёт, — отмахнулся конвойный, — Николаши нет на месте, за ним побежали. Без него не приступят, это его клиент. Тут девку привезли, зайди, допроси, пока Николаша подушки давит.

Николашей солдат фамильярно называл Хрущова — благо тот не слышал. Выходит, асессор отсыпается дома, но вот-вот прибудет по зову фон Мекка — не упускать же столь денежную работу. А пока они не встретились, Аксёлю предстоит допросить самостоятельно некую ночную гостью.

— Что за девка? — спросил он обречённо.

— Да бог весть. Зайди да посмотри. Она у Кошкина.

Кошкин был дежурный в ночь подканцелярист.

Аксёль зашел к нему, чудом разминувшись с процессией фон Мекка, торжественно влачившей жертву в кабинет к Хрущову.

— Быстро ты, — обрадовался Кошкин.

— Я в караульне ночевал, — раскрыл интригу Аксёль. — Праздник у нас был.

— Смотри, допразднуетесь на рабочем месте!.. — предостерёг Кошкин.

— Дурак ты и ссыкло, — огрызнулся Аксёль, — вот никто тебя и не зовёт. Показывай клиентку.

Аксёль привык, конечно, что в их крепости люди становятся непохожи сами на себя, блекнут и делаются меньше. А у китаянки, или японки, у Катерины Андреевны — вместо раскосых глаза стали круглые. За спиной у неё стоял солдат, придерживал, чтобы не упала со стула.

— Семечки, — оценил Аксёль предполагаемую стойкость подозреваемой. — На один зуб. Дай мне донос — хоть почитаю, что с неё спрашивать. Сам-то читал?

— Пока не читал.

Кошкин вытянул из папки донос. Он вообще читал неохотно.

Аксёль пробежал глазами — шпионаж в пользу Австрийской Цесарии — муть, чушь, к утру девка выйдет на волю — как только дукесса Курляндская проснётся и недосчитается пропажи. Даже если дура во всём сознается. О, это уже хуже. Намного хуже. Прелюбодейская связь с его светлостью герцогом. Свидетель — тот же самый лакей, автор доноса. Девка не выйдет из крепости утром. Девка не выйдет из крепости никогда, или только через прозекторскую господ Рьен. Герцог вряд ли после доноса падёт — у него абонемент во всех борделях столицы — разве что леща высочайшего получит.