Книга Бывшие. Врачебная Тайна, страница 21 – Маргарита Дюжева

— Мы наложим временный гипс и свяжемся с коллегами из центра. А вам нужно самостоятельно решить вопрос трансфера.

— Ну что вздыхаешь? — тут же обрушивается на меня мать, — решай! Из-за тебя все это произошло.

Чувство вины — это то, чем она всегда мастерски оперировала. Я уже сто раз успела пожалеть о том, что собралась в это дурацкое кино. Сейчас бы сидели дома, да тошно, да тоскливо, но зато все целые, здоровые и без скандалов.

— Не переживай, Алин, все в порядке. У Киры куча дел: проверить содержимое шкафов, полистать книги. Вечером у нас по плану еще полив и сбор клубники.

— Спасибо, тетя Фая.

— Ты там сама держись. Нине спуску не давай, а то всю кровь выпьет… Эх, надо было мне с ней ехать.

Увы, маменька закатила истерику, стоило только заикнуться о том, чтобы с ней поехала сестра. Я тут же снова стала неблагодарной дочерью, которая только и ждет, когда мать откинется и готова при первой же возможности перекинуть больную женщину на первого встречного.

В общем выслушала я много. Справедливого и не очень. В итоге Кира уехала к Фаине в деревню, а я с матерью еду в центр и не знаю надолго ли. На работе пришлось брать отпуск за свой счет.

Голова кругом и не знаю за что хвататься.

— Все, Алинка, давай. Не грусти.

— Спасибо.

Я прерываю разговор, а на душе так тошно, что словами не передать. Засунув телефон в сумочку, спохватываюсь:

— Надо было сказать, чтобы Кирюше много клубники не давали! Вдруг чесаться начнет…

Мама тут же недовольно поджимает губы:

— Да ничего с ней не станет! Лучше бы о матери подумала!

Я уже привыкла, что она не относится к тем бабушкам, которые готовы внуков целовать в попу и возиться до посинения. Но иногда так обидно становилось за Киру, что словами не передать. Отец отказался, единственная бабушка больше увлечена передачами и посиделками с подругами, чем внучкой, мамаша все время на работе пропадает, чтобы хоть как-то свести концы с концами. Разве что тетя Фая ее балует.

Вспоминаю пухлые розовые щечки и ясные глазенки и душу щемит.

Малышка. Любимая. Только моя.

Во второй половине дня мы подъезжаем к внушительному зданию медицинского центра. Оно сверкает чистыми широкими окнами и выглядит очень респектабельно. После наших убогих сельских больниц я впечатлена, а маменька тут же вставляет свою ценную реплику:

— Представляю, сколько своровали, пока строили.

— Мама! Прекрати! — мне стыдно перед водителем, который хмуро смотрит на нас в зеркало заднего вида.

Всю дорогу мама охала, вздыхала, жаловалась на дочь, на дороги, на дураков за рулем. И вообще все везде прогнило и опаскудилось, одна она луч света в этом темном царстве разрухи и порока.

К счастью, нас уже встречают. Здоровенный медбрат с татухой на бицепсе подвозит каталку, и мама тут же включает робкую деву, которая нуждается в рыцаре.

Он помогает ей выбраться и везет ко входу, а я расплачиваюсь с водителем, и перед тем, как выйти из машины смущенно произношу:

— Извините.

— Здоровья вам…и терпения, — усмехается мужчина, выразительно кивнув в сторону матери.

— Спасибо.

* * *

Дальше какой-то киш-миш. Бегаю из кабинета в кабинет. Тут оформляют, там печать ставят, здесь подпись. Голова кругом.

Все это время мать сидит в коридоре и ждет приема с таким видом, будто сама царица Шамаханская пожаловала. Стоит мне только появиться рядом, как начинается ворчание: