Книга Любовь, рожденная в аду, страница 116 – Светлана Тимина

И он примет эти правила. Но сначала… попробует что-то сделать с уверенностью, что у Джули теперь есть законное право бить его в ответ… и внутри него сидит что-то, что готово ей эт о позволить до самой точки невозврата.

Он думал, что боль — это то, что причиняют другим.

Для него она всегда была инструментом. Методом. Рычагом.

Но не сегодня.

Сегодня боль стала его тюрьмой.

Сегодня погода решила продемонстрировать свое скверное настроение.

Моторную яхту качало и подбрасывало на волнах, дождь хлестал прямо в лицо, но Кей не замечал ничего вокруг.

Пока Белла Вера горела в пламени самого безжалостного противостояния, его внутренний демон летел на всех парусах туда, где тьма становилась родной.

Где она не осуждала и не разрывала. Туда, где она обнимала и проясняла разум. Туда, где он, как думал, его власть будет абсолютной… Но именно там она стала причиной его падения.

Очертания острова размывала пелена дождя. Волны с пеной бились о скалы, будто повторяя то, что происходило в его душе.

Давно уже.

Сицилия жила в противостоянии двух сильных кланов больше месяца.

Его жизнь за последние дни была похожа на баланс на пороховой бочке с зажженной сигарой. Кей держался. Парировал удары.

Даже когда совет вынес предложение уничтожить клан Санторелли. Он убедил их в обратном, сказав, что с женщинами надо воевать по иным законам.

Он делал все, чтобы никто не понял основного: Кей позволял Джули мстить за себя. Пока не перешла черту. Пока ей это было необходимо как кислород.

Оливия же ловко балансировала на грани дозволенных параметров причиненного ущерба.

Но объединить силы с Кейро наотрез отказалась.

В доме тихо. Только смотритель благоразумно молчит. Как молчал, когда закреплял трос с яхты на пирсе, докладывал, что на острове без изменений, только непогода повалила пару высоких кипарисов в саду.

Дом. Там, где его одержимость достигла пика… и он тогда еще не знал, во что именно она трансформируется.

Время течет незаметно. Кей стоит у окна, в котором отражается не мужчина, а тень. Его глаза пустые — не потому, что он на пике ярости, а потому что там, где раньше было абсолютное, непоколебимое убеждение в собственной силе — теперь зияет дыра.

Живая. Кровоточащая.

Отсутствие Джули стало чёртовым эхом, которое не замолкает.

Он пытается работать — пальцы дрожат. Берёт телефон — роняет.

Пытается отдать приказ — голос срывается.

Он не может функционировать, когда думает о ней.

Внутри него что-то рвётся так, как будто эта дерзкая девчонка вытащила из его груди стержень, на котором держались все его убеждения.

Почему я не остановил? Почему не понял сразу, что Оливия ударит по самому значимому?

Каждая мысль — игла под ногти.

Он спускается в подвал. Там уже ничего не напоминает о том, что было. Цепи утоплены в заливе.

Это был порыв, когда ему стало невыносимо вспоминать ее слезы. И когда он понял, какая боль пряталась за первым нанесенным ею ударом.

Становится в центр.

Молчание, хотя хочется кричать. Оно разрывает его изнутри.

Абсолютная, выворачивающая тишина.

И впервые он понимает:

Он не хозяин здесь. Он гость в собственном аду.

Кей касается стены, к которой ее привязывал.

В груди что-то ломается. Не красиво. Не благородно. Грязно. Зверски.

— Ты могла остаться… и я отдал бы тебе все. Даже то, на что ты не надеялась,— шепчет он, и голос хрипнет.