Книга Между нами лёд, страница 60 – Лиана Райт

В том, как он заметил, что я читаю книги с конца.

В том, как знал, что я замерзну в библиотеке.

В том, как смотрел на меня сегодня, когда я сказала больше, чем следовало.

В том, как убрал мне волосы с лица — спокойно, медленно, будто имел на это право, и в то же время слишком осторожно, словно сам не был уверен, выдержу ли я это прикосновение лучше, чем он.

А хуже всего было то, что я уже знала ответ.

Не выдержу.

Потому что дело давно перестало быть односторонним.

Мне больше нельзя было успокаивать себя тем, что я всего лишь слишком вовлеченный целитель, а он — мужчина, слишком привыкший принимать внимание как часть удобного быта. Нет. Дарен смотрел, замечал, помнил, учитывал, позволял. И, что хуже всего, в какие-то минуты тоже уже переставал быть со мной только архимагом.

Это было опаснее открытой страсти.

Страсть можно осудить, испугаться, оттолкнуть, обозвать дурью и попытаться переждать. А вот то, что нарастает в тишине, в шепоте, в руке на подлокотнике, в лишней секунде рядом, — прорастает слишком глубоко прежде, чем ты успеваешь понять, где именно всё пошло не так.

Я закрыла глаза.

Перед внутренним взглядом всё равно всплывали его пальцы у моего виска, его голос в полутьме, те слова: “Если вы сейчас уйдете...” — и то, как ни один из нас не сделал спасительно разумного движения вовремя.

Формально между нами всё ещё ничего не случилось.

По-настоящему — оставался один шаг.

После того вечера, когда между нами остался один шаг, день прошёл почти мучительно спокойно.

Дом жил как обычно. Я разбирала бумаги, проверяла его настои, дважды спускалась на кухню, один раз спорила с Бэрроу о времени ужина и всё это время чувствовала одно и то же: всё слишком натянуто, чтобы долго оставаться нетронутым.

Дарен тоже это чувствовал.

Весь день он был тише обычного. Не холоднее, не резче, а именно тише. Как человек, который слишком хорошо знает цену следующего движения и потому пока выбирает неподвижность. Только неподвижность у него никогда не означала покоя. Напротив — в ней всегда было больше внутреннего напряжения, чем в любой ссоре.

К вечеру я поймала себя на том, что вслушиваюсь в дом не как целитель, а как женщина. Где он сейчас. У себя или в библиотеке. Сел ли голос после дневных разговоров. Грел ли руки над чашкой. Сколько раз Бэрроу заходил в его кабинет.

Смешно. Унизительно. И уже слишком поздно, чтобы притворяться, будто это не имеет значения.

Когда я вошла в библиотеку, он стоял у окна.

Сумерки уже сгустились, и свет лампы ложился на него сбоку — на высокий ворот сюртука, на линию щеки, на руку, лежащую на тёмной раме. Он не обернулся сразу, но я знала: услышал. Почувствовал. Как и я слишком давно научилась чувствовать его раньше, чем видела.

— Вы сегодня почти не говорили, — сказала я.

— А вы, — ответил он, всё ещё глядя в сад, — почти весь день смотрели так, будто ждите беды.

Я поставила поднос на столик.

— Возможно, у меня есть причины.

— Назовите хоть одну.

Я подошла ближе, медленно, без суеты, как будто это ещё что-то меняло.

— Потому что вчера между нами едва не произошло то, о чём теперь весь день приходится молчать.

Дарен только тогда повернул голову.

В его лице не дрогнуло ничего. Но именно это спокойствие уже давно меня не обманывало.