Книга Докторша. Тяжелый случай, страница 22 – Наталья Шнейдер

Отец Павел кивнул.

— Пожалуй, так и поступим. Я не слишком люблю горячий чай. Как раз и остынет.

Мы помолчали.

— Рад видеть, что вам лучше, Анна Викторовна, — сказал он.

— А я-то как рада, — хмыкнула я. — Поверьте, родильная горячка — не то удовольствие, которое хочется повторить.

— Господь испытывает тех, кого любит.

Я не удержалась:

— Значит, меня он любит очень сильно. Знать бы, за что.

Он ответил не сразу, однако в возникшей паузе я не почувствовала осуждения. Словно батюшка действительно обдумывал ответ на мой вопрос.

— Господь любит всех своих чад, — ответил он наконец. — А за что… Многие ищут ответ на этот вопрос всю жизнь и находят, возможно, лишь на том свете. Но это неважно. Главное, что ищут. Не уподобляясь тем детям, которые проверяют на своих родителях пределы дозволенного.

Еще один тонкий намек. Наверное, действительно не слишком хорошая идея в присутствии священника вопрошать, за что меня так любит господь, и намекать на перебор с испытаниями.

На самом деле нечего бога гневить, во всех смыслах. Могла бы сейчас в морге лежать, а не на мягких перинах.

— Прошу прощения, батюшка. Грешна, — смиренно признала я. — Пожалуй, пора взрослеть. Чтобы не уподобляться.

Может, он и хотел что-то ответить, но в дверь вошла Матрена с подносом. Чайник и чашка с блюдцем, сахарница. Хрустальные розетки с брусничным и крыжовенным вареньем. Мисочки с сушками и пряниками. Из носика чайника тянулся парок — пахнуло мятной свежестью.

— Поставь пока на подоконник, — велел батюшка. — Стол мне понадобится.

Матрена послушалась без звука. Только едва слышно звякнула посуда, когда она опустила поднос на подоконник.

Надеюсь, вода, которой заваривали чай, успела как следует вскипеть. Может, хоть для гостя Федора все сделала как надо, а не как ей заблагорассудится.

Пока я об этом размышляла, сиделка метнулась куда-то в угол, расстелила на столе белоснежную скатерть, положила Евангелие и по-прежнему без единого звука испарилась.

Священник поднялся.

— Не передумали, Анна Викторовна? Некоторые мои прихожане считают, что соборовать, если больному стало лучше, плохая примета. Непременно Господь приберет.

— С точки зрения медицины, соборование ни больному, ни здоровому навредить не может, — пожала плечами я. — С точки зрения богословия… вы, конечно, разбираетесь в этом лучше меня, однако, полагаю, Господь не руководствуется народными приметами.

Отец Павел посмотрел на меня со спокойным интересом.

— Здраво мыслите.

«В кои-то веки», — почудилось мне.

Он развернул узелок и начал выкладывать на стол нужные принадлежности так же быстро и аккуратно, как хорошая операционная медсестра готовит столик с инструментами. Чиркнул спичкой — резко и неуместно запахло серой, но тут же комнату заполнил теплый и сладкий аромат воска.

— Помолимся, — сказал отец Павел, и голос его сразу стал другим: не разговорным, а церковным, тянущимся.

Я поймала себя на том, что выпрямилась — как школьница на уроке. Закрыла глаза.

Чтение началось. Слова — знакомые и незнакомые одновременно — звучали ровно и монотонно, превращаясь в поток, в котором не надо понимать каждую каплю, чтобы чувствовать смысл целиком. В нужных местах я шептала: «Господи, помилуй».

Стручец с елеем коснулся кожи — холодно и маслянисто. Елей пах оливкой и красным вином. Чело, щеки, уста, ноздри… Именно не мазал, а касался, и тепло от огромной руки священника, держащей стручец, контрастировало с прохладой елея.