Книга Училка для бандита, страница 6 – Мила Дали

Она боится меня. Это очевидно, как дважды два.

Но, к моему удивлению, не заискивает, не лебезит, не пытается понравиться, как большинство из тех, кто попадает в мое поле зрения и от кого мне что-то нужно. Держится. Пытается сохранить лицо, профессиональное достоинство. Это… любопытно. Даже, пожалуй, забавно. Вызывает не раздражение, а какой-то странный, новый для меня интерес.

Она не похожа ни на одну из тех женщин, которые были в моей жизни до этих проклятых стен. Те были яркими, хищными, расчетливыми стервами, всегда знающими, чего хотят, и готовыми идти по головам ради денег, власти, положения или просто острых ощущений. Эта… другая. Какая-то… чистая, что ли, неиспорченная.

Наивная до смешного. Словно не из этого жестокого, прогнившего мира, а из тех самых книжек, которые она так бережно держит в руках.

И какого дьявола ей понадобилась эта работа? За какие такие грехи судьба забросила её сюда, в это кошмарное для нее место? Деньги? Скорее всего.

Всегда, в конечном счете, дело в них, в этих презренных бумажках. Интересно, какова цена её отчаяния? Что заставило эту трепетную лань добровольно войти в клетку к волку?

— …Татьяна ему пишет письмо, — доносится до меня её тихий голос, — обнажая свою душу, свои самые сокровенные, самые тайные чувства и мысли…

— Душу, значит? — перебиваю нарочито громко, чуть наклоняясь вперед через узкий стол, еще больше сокращая и так небольшую дистанцию между нами. Мне нравится наблюдать, как училка инстинктивно напрягается от моей близости, как учащается ее дыхание. — А вы сами-то верите в эту самую душу, Анна Викторовна? В эту мифическую, нематериальную субстанцию, о которой так любят рассуждать поэты и философы?

Она вздрагивает от моего неожиданного вопроса, от такой резкой, грубой смены темы. Смотрит на меня растерянно, широко раскрыв большие серые глаза, как испуганная школьница, которую внезапно вызвали к доске отвечать на каверзный вопрос.

— Да. Я верю, — после небольшой, почти мучительной для нее паузы тихо, но неожиданно твердо отвечает она, и в её голосе, к моему удивлению, появляются стальные нотки.

— И что, по-вашему, она есть у каждого? — криво усмехаюсь, проводя кончиком языка по внутренней стороне щеки. — Даже у-у-у… таких, как я? Убийц, грабителей, насильников, рецидивистов со стажем?

Я специально перечисляю эти страшные для неё слова, внимательно наблюдая за ее реакцией, за тем, как меняется выражение лица.

Она молчит несколько долгих напряженных секунд, взглядом испуганно мечется по моему лицу, по татуировкам на моих руках, словно ищет какой-то ответ, какое-то подтверждение своим мыслям.

Потом неожиданно вскидывает упрямо свой маленький подбородок и так же тихо, но отчетливо и с какой-то детской убежденностью произносит:

— Я верю, Дамир Анзорович, что в каждом человеке изначально есть что-то светлое. Божья искра, если хотите. Иногда это просто очень-очень глубоко спрятано. Под толстыми слоями грязи, боли, обид и совершенных ошибок.

Интересно. Очень, блядь, интересно. Эта девочка еще может меня удивить. Не такая уж она и простушка, какой показалась сначала. В ней есть стержень. Тонкий, но, похоже, стальной.

— Продолжайте про вашу Татьяну, Анна Викторовна, — откидываюсь на скрипучую спинку стула, складывая руки на широкой груди. — Мне становится все более любопытно. Может, и в моей давно прожженной, закопченной душе что-то светлое еще отыщется под вашим чутким и таким профессиональным руководством.