Книга Училка для бандита, страница 22 – Мила Дали

Минуты растягиваются в бесконечность.

Сначала доносится лишь приглушенный гул ночного города, но потом я слышу другой звук — тихий щелчок двери ванной комнаты. Сердце пропускает удар и тут же пускается вскачь, отчаянно стуча по ребрам.

Я слышу шаги — мягкие шаги человека, привыкшего двигаться тихо, как тень. Он не идет, он скользит по толстому ворсу ковра.

Матрас прогибается, и волна тепла окутывает меня еще до того, как он прикасается. Цербер только что из душа, от него исходит пар, пахнет гелем с нотками мяты и можжевельника и все тем же, его собственным, сводящим с ума запахом.

Я чувствую, как Дамир ложится позади, идеально подстраиваясь под изгибы моего тела, словно мы две части одного целого. Его рука, сильная, тяжелая и уверенная, опускается на мою талию, и он одним плавным движением притягивает меня к себе, прижимая мою спину к своей широкой твердой груди. Моя голова оказывается у него на плече.

Его влажные и горячие губы касаются моей лопатки, оставляя обжигающий след, от которого по всей спине разбегаются мурашки.

— Не спишь, учительница?

Его голос — низкий бархатный рокот прямо у моего уха. Вибрация голоса проходит сквозь меня, заставляя трепетать.

Я не могу говорить. Слова застревают в горле. Лишь молча качаю головой, и этого ему достаточно. Чуть шершавые от старых мозолей и едва заметных шрамов пальцы начинают медленно поглаживать меня, скользят с талии на бедро, лениво очерчивая каждый изгиб, изучая мое тело. Затем ладонь возвращается выше, накрывает мой живот.

Задерживаю дыхание. Это прикосновение такое собственническое, такое интимное. Большим пальцем неторопливо поглаживает кожу под ребрами, и мое тело реагирует прежде, чем разум успевает что-то понять. Я выгибаюсь, желая большего.

Цербер поворачивает меня к себе. Одним плавным сильным, но не грубым движением. Теперь я лежу лицом к нему, наши тела почти соприкасаются, между нами лишь несколько миллиметров наэлектризованного воздуха.

В полумраке его глаза кажутся бездонными черными озерами, на дне которых тлеют угли. Он смотрит на меня. Не просто смотрит — впитывает меня взглядом, изучает, запоминает. В этом взгляде нет похоти в ее низменном проявлении, в нем есть голод. Голод обладания, голод познания, голод, который, как я понимаю с пьянящим ужасом, я сама же в нем и разожгла.

— Я соскучился, — шепчет он.

И эти простые слова звучат как самое сокровенное признание, вырвавшееся из самой глубины его сложной души. Это не просто слова. Это констатация факта.

Цербер наклоняется и целует меня. И этот поцелуй стирает все, что было до него. Он непохож на робкие прикосновения или нежные исследования. Он — заявление о правах. Властный, требовательный, глубокий, почти яростный в своей нежности.

Язык вторгается в мой рот, исследуя, пробуя, подчиняя, сливаясь с моим неистово и первобытно. Я отвечаю, забыв о всяком страхе и стеснении, которые еще недавно были моей второй кожей.

Я цепляюсь за могучие плечи, мои пальцы зарываются во влажные после душа жесткие волосы. Я отвечаю на его напор своим, на его голод — своим, внезапно проснувшимся, неутолимым.

Его руки не остаются в покое. Одна продолжает гладить мою спину, спускается ниже, к пояснице, сжимает ягодицу, прижимая меня все плотнее, так что я чувствую рельеф мускулистого твердого тела. Другая скользит вниз по изгибу бедра к внутренней, самой чувствительной его стороне.