Книга Цветы барбариса, страница 107 – Стелла Майорова

У нее дома мы весь вечер провалялись на диване, как беззаботные дети. Она принесла плед. Укрыла нас. Засунула мне под нос тарелку макарон и кивнула:

— Ешь, давай, это карбонара.

Я ел. Послушно. Был голоден. И до ненормального рад быть с ней.

— Включим что-нибудь? — спросила она, нежно прилиная к моей груди. Я поплыл и не сразу ответил.

— Только если не какое-то сопливое дерьмо, — пробурчал я, — вот не сейчас. Иначе твой телек улетит в окно.

Она засмеялась. Чмокнула меня в плечо. Поставила какую-то фигню про рыжего пса.

Мы лежали в обнимку. Она в моих руках. Я в ее тишине. В ее запахе. Уткнулся носом в затылок, водил пальцами по ключице.

— Если бы кто-то сейчас вломился с автоматом, — сказал я, — я бы не дернулся. Слишком кайфово.

— С пледом и дурацким сериалом? — подняла лицо по моей груди и улыбнулась, шельма.

— С тобой.

Она вытянулась по моему телу и прижалась губами к моей щеке.

Сука, от нежности щекотало за грудиной.

Я смотрел, как у нее дрожали губы, когда зевала. Как куталась в одеяло до самого носа. Как клала ладонь мне на грудь, не задумываясь, не спрашивая, будто я был здесь всегда.

Ночью она заснула у меня подмышкой, а я лежал. Не дышал. Просто смотрел на нее, не отрываясь.

«Ты победил, Рома, — подумал я. — Или проиграл одной сумасшедшей девчонке».

Да мне было плевать.

Потому что она дышала рядом. И я знал: черт подери, это и есть счастье. Дурацкое. Самое настоящее.

Я проснулся не от будильника. От нее. Она дышала мне в ключицу, сопела тихо, как котенок, запутавшийся в моих ребрах. Волосы лезли мне в рот, в глаза, расползались на груди, да черт с ними. Лежал и не шевелился. Боялся. Сдвинусь — и она испарится.

Она закинула на меня ногу. Смешная.

Я сжал ее запястье. Провел пальцем по коже. Она только глубже вдохнула и ближе прижалась. Тепло от нее било, как от гребаной печки.

И мой ад замолчал.

Мы проснулись к обеду. Она лениво выползла из постели и направилась на кухню. В моей футболке. Без трусов. Елки-клапаны, как меня шестеренило от этого зрелища.

— Ты всегда с голой задницей яйца жаришь? — гаркнул я из спальни.

— Это мое хобби, Ромашка, — хихикнула в ответ. Я откинулся в постель и рассмеялся.

Она вернулась с кофе и бутербродами.

— Ты ненормальная, ей-богу, — я уставился на селедку на черном хлебе.

— Мне больше достанется, — она обиженно отодвинула от меня тарелку.

— Да щас, — я схватил один. Она шутливо хлопнула меня по руке.

Мы ели в кровати. Я нападал на бутерброд в ее руке и кусал. Она щелкала меня по носу, отбивалась, хихикала. Я шутливо рычал, как зверь.

Потом она отряхнула пальцы, залезла на меня, уселась сверху, как божество на алтаре, и уставилась в мои глаза, сдувая сбившиеся пряди с щеки.

— Привет, — промурлыкала и медленно стянула с себя футболку.

— Ну привет.

И все. Больше ничего не надо.

Просто вот мы.

— Сдурел я по тебе совсем, Варька, — я откинулся на спину и укрыл ее одеялом, притянув к своему боку.

— Жаль тебя, дурачок, — ответила она, издав смешок.

Я щекотал ее, голую и горячую, выманивая звонкий смех. Она жмурилась и запрокидывала голову, бойко пинаясь. Мы так и провалялись в кровати весь день.

Стемнело быстро.

Она свернулась рядом, как звереныш. Теплая, теплее всего, что я знал.

Я не удержался: уткнулся носом в изгиб ее шеи, вдохнул запах кожи, волос… гребаной любви.