Книга Его пленница. На грани ненависти, страница 29 – Дарья Милова

Я медленно поднялась, вытерла ладонью мокрые щеки, спрятала фото в коробку.

— Потрясающе, — выдохнула я с усмешкой. — Сначала ты меня будишь ведром воды, потом папа отправляет к психотерапевту. Лучший день в моей жизни.

— Двигайся, Лазарева, — не отреагировал он.

Я шагнула к двери. Сердце всё ещё колотилось от маминых слов, от тайны, от фото.

Но я пошла за ним.

Потому что выбора у меня, как всегда, не было.

Дождь моросил всю дорогу, тонкими, почти прозрачными линиями скатываясь по стеклу. Лобовое стекло ритмично подрагивало от взмахов дворников, а в салоне стояла глухая тишина. Не та, что спокойная. Тишина, в которой каждое дыхание — как звук, в которой даже мысль слышна слишком громко.

Я держу руль, смотрю вперёд. Ева сидит, уткнувшись взглядом в боковое окно, и я почти уверен — она не видит ни серых домов, ни людей под зонтами. Пальцы у неё скрещены на коленях, ноготь постукивает по ткани брюк, ритм сбивается, как пульс.

Я не пытался заговорить первым. Иногда молчание — лучший способ заставить человека выдать больше, чем он хотел бы. Но с ней этот номер часто не проходит. Она умеет молчать назло. И сегодня явно из таких дней.

В зеркале заднего вида отражаются только её волосы и профиль — спокойный на первый взгляд, но я слишком хорошо научился замечать, когда она играет в ледяную безразличность. Челюсть чуть напряжена. Губы сжаты. Плечи не опущены.

До клиники Астахова остаётся меньше десяти минут, когда она наконец шевелится. Медленно, будто решалась на это весь путь. Поворачивает голову, изучает меня так, словно ищет трещины под поверхностью. И потом спрашивает:

— Вадим… ты когда-нибудь думал… кем-то другим быть? Ну, не охранником.

Я бросил на неё короткий взгляд, вернул глаза на дорогу.

— А кто тебе сказал, что я только охранник?

— Ну, а кем ещё? — приподняла бровь, чуть разворачиваясь ко мне. — Бариста в кофейне? Учитель йоги?

Я усмехнулся.

— Представь себе, я мог бы быть кем угодно. Но в этой жизни я выбрал то, что умею лучше всего.

— И что это? — прищурилась она.

— Следить, защищать… иногда ломать челюсти. — Я пожал плечами. — А ты? Чем бы хотела заниматься, если бы могла выбирать?

Она отвернулась к окну, но уголок губ дрогнул.

— Не знаю… Может, художницей. Или… фотографом. Путешествовать, ловить моменты, а не сидеть в четырёх стенах.

— М-м, — протянул я, — то есть, бегать по миру с камерой, пока я за тобой таскаюсь и проверяю, чтобы тебя где-нибудь не продали в рабство.

Она фыркнула, едва не подавив смешок.

— Представила тебя с фотоаппаратом. В шортах. И панамке.

Я приподнял бровь, позволяя себе кривую усмешку.

— Панамка тебе пойдёт, Лазарева. Особенно, если я буду держать тебя за шкирку, чтобы ты в очередную историю не вляпалась.

Она хихикнула, пытаясь скрыть это ладонью, но я всё равно заметил.

Она всё ещё посмеивалась себе под нос, глядя в окно. Пальцы барабанили по колену в такт музыке, которой не было, и в этот момент она выглядела моложе — не той дерзкой, колючей Лазаревой, а почти… обычной.

Но километры таяли, и впереди уже виднелась серая громада здания, стекло и бетон, будто нарочно холодные.

— Мы приехали? — спросила она, голос уже стал ровнее.

— Почти, — ответил я, сворачивая к боковой парковке.

Она выпрямилась, разглядывая фасад, и я заметил, как в её взгляде мелькнула тень.