Книга Грешник, страница 86 – Сьерра Симоне

Но одновременно я испытываю странные ощущения, увидев доказательства ее доброты в машине: они оставили неизгладимый след в моем сердце. Странные, потому что из-за этого я чувствую себя эгоистом, испорченным и бестактным, потому что у меня возникают опасения, что я с самого начала был прав – я опасен для нее, я очерняю ее душу и тело. А еще эти ощущения странные потому, что она безумно мне нравится, и она первая женщина, которая вызвала у меня такой душевный раздрай, но единственная, кого я не могу удержать.

К тому же в глубине души я понимаю, что ей, вероятно, необходимо побыть одной. Мы не трахались сегодня, но многое сделали в первый раз, не говоря уже о том, что откровенно обсудили вещи, которые обычно остаются невысказанными. И мне ведь удалось убедить ее остаться на ночь, поэтому, если ей нужно принять душ в одиночестве, чтобы привести мысли в порядок, с моей стороны будет невежливо к ней вламываться.

Я убираю руку с дверной ручки и иду на кухню, чтобы навести там порядок.

Полчаса спустя, тоже приняв душ, я выхожу из ванной в полотенце с зубной щеткой во рту. Зенни в майке и шортах с изображением Винни Пуха и, похоже… Похоже она разворачивает наволочку?

Я прищуриваюсь, пытаясь понять логику происходящего, потому что на девяносто девять процентов уверен, что у меня есть наволочки. Я, конечно, не домохозяйка или типа того, но уже достиг того уровня зрелости, чтобы иметь запас наволочек. И они, кстати, довольно хорошего качества. Я велел своему помощнику выбрать что-нибудь дорогое, и он, можно сказать, нашел самое шикарное постельное белье, которое только можно купить.

Не зная о моем присутствии, Зенни берет подушку и аккуратно вытаскивает ее из наволочки, меняя на свою.

— Что ты делаешь? – растерянно спрашиваю я с полным ртом зубной пасты.

Она поворачивается ко мне и опускает взгляд на наволочку в своих руках.

— Это наволочка из дома. Она из атласа, – добавляет Зенни, как будто это все объясняет.

— Ну, мои из египетского хлопка, – заявляю, указывая зубной щеткой на кровать. – Их привозят из Парижа.

— Да, но твои парижские наволочки мне не подойдут. – Пара ловких движений, и подушка аккуратно вставлена в ее атласную наволочку.

В полной растерянности я снова прищуриваюсь, глядя на нее, и решаю, что это слишком трудный разговор для чистки зубов. Иду в ванную, чтобы прополоскать рот и вытереть лицо, затем возвращаюсь обратно в спальню.

— Мне нужно купить новые наволочки? – спрашиваю я. – Я купил плохие?

У меня такое чувство, что я чего-то не понимаю, когда она прижимает подушку ко рту, чтобы скрыть улыбку.

— Нет, я уверена, что это отличные наволочки. Но они высушат мои волосы.

Высушат ее волосы?

Меня охватывает медленно нарастающий ужас.

— Они и мои волосы высушивают? – Пытаюсь украдкой поймать свое отражение в зеркале позади нее, задаваясь вопросом, не начали ли мои волосы иссушаться за последний год и сплетничали ли об этом у меня за спиной окружающие.

Теперь Зенни открыто хихикает над моим тщеславием. Я подхожу к ней, на мне лишь полотенце, и тихо рычу, когда ловлю ее взгляд на своей обнаженной и все еще влажной груди. Ее улыбка становится более застенчивой и одновременно плотоядной, в присущей для Зенни манере. Я хочу прижать ее к себе и зацеловать эту противоречивую улыбку до головокружения.