Книга Грешник, страница 169 – Сьерра Симоне

— Ох, черт. – Я об этом не подумал. Проклятье!

Я опускаю голову и ослабляю объятия вокруг Зенни, собираясь отпустить ее. Я всего лишь хотел все исправить, взять страницу из всех книг о пиратах и других героях в саге об Уэйкфилде и сделать широкий жест, но цель этого жеста в том, чтобы поддержать ее, а не вернуть обратно. Показать ей, что она и запланированная ею жизнь значили гораздо больше, чем то, к чему все еще стремилось мое слабохарактерное глупое сердце.

И я снова все испортил.

Зенни отодвигается, и я уверен, что она сейчас слезет с моих колен, чтобы быть подальше от меня, но, когда понимаю, что она не собирается слезать, а просто садится поудобнее, по моим венам разливаются горячее облегчение и легкое замешательство. Зенни садится лицом ко мне, сжимая коленями мои бедра, ее платье вздымается вокруг нас белыми шелковыми волнами.

— Шон, – тихо произносит она, обхватывая ладонями мое лицо. – Я рада, что ты здесь.

— Но…

Она прижимает кончики пальцев к моим губам.

— Я знаю, что я сказала. Это правда. И я все равно рада, что ты здесь.

Еще месяц назад я бы этого не понял, как что-то может иметь «и». Как что-то может вызывать благоговейный трепет, но все равно быть хорошим, как что-то может быть несовершенным, но все равно заслуживать любви.

Теперь я начинаю понимать.

— Я плакала, потому что скучала по тебе, – говорит она. – Я плакала, потому что люблю тебя.

Мое сердце сейчас бешено колотится в груди, бьется в своей тюрьме и душит меня.

— Зенни.

Это все, что я могу произнести. Все, что у меня есть.

— Ты был прав, – говорит она, отводя от меня взгляд. – С самого начала я хотела этого по совершенно неправильным причинам. Я собиралась сделать это по абсолютно ошибочным соображениям. Дело было уже не в Боге, а в том, чтобы что-то доказать людям, которые сомневались во мне. Всем, кто думал, что мое пострижение в монахини было нелепым или нерациональным, всем, кто считал меня недостаточно сильной, чтобы отказаться от денег и секса.

— О, – произношу я снова. Мой тон говорит сам за себя, этот единственный звук наполнен глупой надеждой, которую я никогда не осмеливался испытывать.

— Ах, Шон, – произносит Зенни, и в ее голосе звучит что-то похожее на жалость.

Мое сердце замирает.

— Я по-прежнему считаю, что должна это сделать, – шепчет она. – Просто… теперь уже по правильным причинам.

— О. – Опять это слово, как будто других я не знаю.

— Но именно ты показал мне эту ошибку, – говорит Зенни мягко и (смею ли я мечтать?) печально. С тоской. – Я всегда буду благодарна тебе не только за то, что ты научил меня любви, но и за то, что указал мне правильное направление. Ты прав, я бы всю жизнь потом сожалела, что пошла к алтарю и дала обеты с совершенно неправильными намерениями.

Я полагаю, что это ничуть не хуже того, что я изначально планировал и чего боялся, но почему-то мне кажется, что все-таки хуже. Я пытаюсь восстановить контроль над своим сердцем, но тщетно. Эта пустота в моей груди в очередной раз поглощает его.

— Я рад. Я хочу, чтобы у тебя была такая жизнь, какую ты хочешь, чтобы все твои решения были твоими. Всегда.

— А ты? – спрашивает она, и между ее бровями появляется небольшая складочка. – Какой жизни хочешь ты? Ты собираешься быть…

Она не может закончить, да мне это и не нужно. Она хочет быть уверенной, что со мной все будет в порядке без нее, а я не могу ей дать однозначного ответа. Ничего хорошего со мной не будет. Но за последний месяц, думаю, я понял, что мое благополучие – не самая важная вещь в мире.