Книга Грешник, страница 117 – Сьерра Симоне

«И тогда я успокоюсь, – решаю я. – Как только начну вальсировать на их трупах».

— Перестань вести себя как мудак, – говорит Зенни, что для меня совершенно неожиданно. К тому же за последнюю неделю я практически сжился с этим словом – «мудак», фиксируя его в памяти как стоп-слово, как сигнал отступить.

Поэтому отрываю взгляд от двери банкетного зала и сосредотачиваюсь на моей прекрасной малышке Зенни, которая сейчас выглядит так, будто одновременно испытывает злость, изумление, раздражение и… возможно, жалость?

Делаю глубокий вдох, пытаясь обуздать свою ярость, потому что она направлена не на Зенни, и я не хочу, чтобы она хоть на секунду в этом усомнилась.

— Зенни, они говорили…

— Я знаю.

— Они вели себя так, будто ты…

— Шон, я знаю. Знаю.

Но как она может говорить мне, что знает, и при этом вести себя так, будто не хочет обварить кипятком всех в этом проклятом зале торжеств?

— Зенни, они себя вели так, потому что ты… – И тут я запинаюсь, потому что все еще очень зол, и эта голая правда подобна рою шершней во рту. – Потому что…

— Потому что я чернокожая, – договаривает она. – Они предположили, что я работаю на мероприятии, раз я чернокожая. Они увидели меня, чернокожую женщину, в «своем», как они считают, пространстве, и для них было логично решить, что я – обслуживающий персонал.

— Но… это дерьмово, – возражаю я.

— Знаю.

— С чего бы чернокожей женщине не присутствовать здесь? Почему ты скорее официантка, чем одна из гостей?

— Шон, я знаю. Тебе не надо говорить мне об этом.

— И то, что они приняли тебя как свою только после того, как поняли, кем является твой отец! – Я киплю от злости, сейчас уже едва слушая ее, потому что с головой ушел в свой гнев. – Это же еще хуже, типа, «О, теперь все в порядке, потому что мы проверили твоих родителей, и они соответствуют нашим стандартам!»

— Шон, – говорит Зенни, поднимая руку. В ее голосе впервые слышится нотка сурового нетерпения. – Пожалуйста. Я все это знаю.

— Но, – бормочу я, – тогда почему ты сейчас такая спокойная? Как ты можешь с этим мириться?

Мои слова задевают за живое, я вижу это по медному блеску ее глаз.

— Шон, это моя жизнь. Я сталкиваюсь с этим каждый гребаный день. Что я должна делать? Не жить? Никогда никуда не ходить? Никогда ни с кем не общаться?

— Но тогда почему ты не злишься? – настаиваю я.

— Потому что я не могу злиться! – взрывается Зенни, ее слова звучат громко и полны раздражения. А затем, откашлявшись и оглядев пустой коридор, она повторяет: – Я не могу злиться. Если я злюсь, значит, я злая чернокожая женщина. Если я признаю, что мои чувства задеты, значит, я слишком обидчива. Если я прошу людей относиться ко мне тактично, значит, я веду себя агрессивно. Если я шучу в ответ, значит, я дерзкая нахалка. Если я плачу, значит, я чересчур эмоциональная. Если я вообще не реагирую, значит, я недоброжелательна или неприветлива. Понимаешь? Какой бы ни была моя реакция, я всегда в проигрыше.

Ее слова разбивают мне сердце, которое за последнюю неделю так открылось для нее, и еще они бьют по разуму, где живут мои, стоит признать, извращенные представления о справедливости. Мне больно за нее, я хочу пролить за нее кровь, я хочу все исправить…

«Я хочу все исправить, исправить, исправить».

— Хорошо, – соглашаюсь я. – Но я-то могу разозлиться… позволь мне вернуться туда и…