Книга Исповедь, страница 68 – Сьерра Симоне

Я быстро обмотал ей запястья и кисти белой веревкой, думая о молитве, которую священники должны произносить, завязывая пояса. «Препояшь меня, о Господь, вервием чистоты и погаси в сердце моем пламя вожделения…»

Обмотанный вокруг ее запястий, связавший эту женщину моей страстью, пояс имел прямо противоположный своему назначению эффект и ничего не гасил. Я горел от желания овладеть ею, пламя уже лизало каждый дюйм моей кожи, и единственным способом погасить его – погрузиться глубоко, по самые яйца, в ее сладкую киску. Я должен был испытывать угрызения совести из-за этого.

Должен был.

Я отступил назад, чтобы полюбоваться своей работой: ее вытянутыми и связанными руками, как у пленницы в мольбе; видом ее черных каблуков, вонзившихся в ковер; видом ее задницы, выставленной напоказ и в моем распоряжении.

Я вернулся к Поппи и задрал одним пальцем подол платья.

— Твое платье слишком многое демонстрирует, ягненок. Знаешь, насколько много?

Она, глядя на меня через плечо, ответила:

— Да. Я чувствую прохладный воздух на моей…

Я опустился на колени позади нее, как в прошлый раз после ее исповеди, но сейчас лишь для того, чтобы проверить свое предположение. Подол действительно прикрывал только то, что нужно, и при малейшем движении вверх открыл бы взору молочно-розовые губки ее киски.

— Почему ты надела это платье сегодня, Поппи?

— Я хотела… Я хотела, чтобы трахнул меня в нем.

— Это неприлично. Но находиться в общественном месте, на работе, с выставленной напоказ голой киской – просто верх бесстыдства. – Я поднялся на ноги и провел руками по ее бедрам, захватывая пальцами мягкую ткань и поднимая ее выше. – А если бы ветер задрал твое платье? – спросил я, поглаживая ее попку. – Что, если бы ты случайно скрестила ноги, а кто-то смотрел бы на тебя под правильным углом?

Ее голос был приглушен рукой.

— Раньше я раздевалась за деньги. Меня это не волнует.

Громкий шлепок.

Она резко ахнула, и я наблюдал, как на ее ягодице расцвел красный отпечаток моей ладони, отчетливо различимый даже в тусклом вечернем свете.

— Меня это волнует, – сказал я. – Знаешь, мать твою, как сильно я ревную, что другие мужчины могли видеть тебя в таком виде? Насколько сильно я ревную тебя к Стерлингу?

— Тебе не стоит ревн…

Еще один шлепок.

Поппи задрожала, а затем расставила ноги шире и подставила свою попку к моей руке.

— Я знаю, что не должен, – сказал я. – Дело не в этом. Я не злюсь на тебя за твое прошлое. Но это… – я позволил своей руке скользнуть вниз, чтобы обхватить ладонью ее киску, которая стала горячей, набухшей и влажной, – я возьму ее сегодня вечером. Сделаю ее своей. А следовательно, ты была очень плохой девочкой, раз так безрассудно отнеслась к своему наряду сегодня.

Я снова ее шлепнул, и она простонала, уткнувшись в свою руку.

— Не знаю, что в тебе такого, – признался я, наклоняясь к ее уху, – но ты вызываешь во мне эти гребаные собственнические чувства. Посмотри на меня, Поппи.

Она повиновалась, взглянув на меня своими прекрасными карими глазами поверх связанной руки. Я сжал ее киску, такую влажную под моей ладонью, что мне пришлось приложить все усилия, чтобы не показать Поппи, насколько безумным я становился оттого, что порка и подчинение так сильно ее возбуждали. Но я должен был удостовериться, решить этот последний вопрос, потому что не хотел попасть в ад союзников феминисток вдобавок к другим, на которые был обречен.