Книга Исповедь, страница 125 – Сьерра Симоне

Стерлинг и Поппи.

Стерлинг и Поппи вместе, и теперь он держал Поппи в своих объятиях, его лицо склонилось к ее лицу, ее руки лежали на его груди.

«Оттолкни его, – отчаянно молил голос внутри меня. – Оттолкни его».

На какой-то миг я подумал, что Поппи так и сделает, потому что она отвернулась и сделала шаг назад. Но затем что-то промелькнуло на ее лице – может, решимость или смирение, – я не мог точно сказать, потому что мне помешал его идеально ухоженный затылок.

И Стерлинг поцеловал Поппи. Он поцеловал, и она позволила ему. Она не только позволила, но и поцеловала в ответ, приоткрыв эти сладкие алые губы, и я почувствовал себя Ионой, проглоченным китом, я был Ионой после того, как червь подточил деревце, дававшее ему тень…

Нет, я был Иовом после того, как он потерял все и вся, и для меня больше ничего не осталось, потому что потом ее рука скользнула ему на шею, и Поппи выдохнула ему в рот, а Стерлинг победно усмехнулся, прижимая ее к стене позади них.

Я почувствовал привкус пепла во рту.

Цветы, должно быть, выпали у меня из рук, потому что, когда я вернулся в дом священника, их у меня уже не было, и я не знал, выронил ли их в ее доме, в саду или на обратном пути в парке. Я не знал, потому что не мог вспомнить ни одной долбаной детали о том, как вернулся домой, издавал ли я какой-нибудь шум, когда уходил, заметили ли они меня, действительно ли моя кровь хлестала из груди или мне только так казалось.

Единственное, что я помнил, – что снова пошел дождь, непрерывный проливной октябрьский дождь, и я смог вспомнить это только потому, что был мокрым и продрогшим, когда пришел в себя, стоя в своей тусклой кухне.

В тот момент я должен был испытывать ярость, чувствовать опустошение. Я читал романы, видел фильмы, и это был тот момент, когда камера приблизила бы мое измученное лицо, когда месяцы боли от разбитого сердца уместились бы в двухминутный монтаж. Но я ничего не чувствовал. Абсолютно ничего, кроме сырости и холода.

* * *

Я ехал по шоссе.

Я не был точно уверен, какая совокупность решений привела меня к этому, за исключением того, что буря усилилась, прогремел гром, и внезапно моя кухня стала так похожа на гараж моих родителей, который стал первым и единственным местом, где моя жизнь превратилась в пепел.

Вот только я злился на Бога, когда умерла Лиззи, а сейчас не сердился на Него, я был просто опустошен и одинок, потому что отказался от всего: от своих обетов, от призвания, от миссии во имя сестры – и все это было вознаграждено худшим предательством. И знаете что? Я это заслужил. Если это было моим наказанием, то я его заслужил. Я заслужил каждую долю секунды невыносимой боли, заслужил ее всеми украденными мгновениями острого, потного удовольствия…

Вот как чувствовал себя Адам, изгнанный из сада на холодную каменистую почву безразличного мира, и все потому, что он не мог до последнего сопротивляться желанию следовать за Евой?

Я отправился в Канзас-Сити, а оказавшись там, колесил по городу несколько часов. Без определенного маршрута, не обращая ни на что внимания, ощущая всю тяжесть измены Поппи, тяжелое бремя предательства своих обетов. И что хуже всего – я ощущал конец чего-то, что было для меня самым важным в жизни, пусть оно и продлилось лишь короткий миг.