Книга Развод в 50. Старая жена и наглый бывший, страница 122 – Анна Томченко

Да. Потому что были пробки. Потому что теперь в загородный дом ездить было сложнее. И рождались идеи на время таких мероприятий вообще забуриться в квартиру. Но всё как-то откладывал. Наверное, потому, что не хотел я никуда уезжать из дома – там Мариной пахло.

И нет, не старостью.

А её стилем, подачей, привычками. Вот я никогда не замечал за женщинами, за знакомыми, да даже Люба и Камилла, я никогда не замечал, чтобы у них были какие-то особенные бытовые привычки. А вот у Марины были: тёмный тростниковый сахар стоял в одной сахарнице, кусковой тростниковый в другой, белый в третьей, белый кусковой в четвертой. Эти сахарницы стояли на вертушке, чтобы к каждому напитку подобрать свой. Марина была какая-то собранная, целая, и она знала, предугадывала большинство тех или иных желаний.

Или вот когда мы дом строили. Марина не носилась, как курица с отрубленной головой. Она чётко знала.

— Так, ребята. – Медленно произнесла она на одной встрече с дизайнерами и планировщиками. – Вот смотрите: у кухни должна быть своя отдельная кладовая. Потом смотрите: у нас есть зоны ванных комнат и туалетов. Но это никак не относится к тому, что эти зоны должны соприкасаться с прачечной и котельной. Отдельной комнатой делаем пространство под глажку белья.

Вот в чем заключалась её целостность. Если это было видно в поведении, то в жизни это создавало безумно много комфорта, что ли.

Да, царица в этом деле она.

Поэтому я не мог уехать. Те полгода, которые были после развода, они даже тяжело воспринимались. Я не хотел так задыхаться без того, что мне любо и привычно.

Но к Марине я хотел не из-за привычного и постоянного. А просто потому, что она смеялась до икоты по ночам или вот волосы распускала, выходя из душа. От неё веяло до безумия чем-то правильным таким, что у неправильного меня сносило крышу и хотелось прикоснуться к тому, что идеально.

Я люблю её всей душой.

Оказывается, когда отпускаешь того, кого любишь – это пытка медленная, болезненная.

Забурившись в один из парковочных карманов в торговом центре, я недовольно поджал губы, глядя, как из дверей на парковку вываливается стайка ряженых школьников с сиропами, попкорном и прочей лабудой. Они же ничего перед глазами не видят, навернутся и загадят мне пальто.

Я передёрнул плечами, двинулся к эскалатору. Поднялся на этаж, растерявшись, стоял и долго не мог понять: какого черта и где находится этот дебильный каток. Потом всё-таки сообразил и пошёл к фудкорту.

Тоже люди странные: тут же жрём, тут же катаемся. Никакой эстетики. Вот если б Марина планировала торговый центр, она бы точно разделила всё правильно. А не эти криворукие рукожопы.

Приблизившись к бортику катка, где детки держались за пингвинов, чтобы не упасть, я стал всматриваться в лица всех, чтобы найти Марину и мелких.

Я нашёл. Назар держался за своего пингвина, толкая его вперёд. За него зацепилась Риммочка. А позади них, придерживая и пританцовывая на коньках, ехала Марина. Широкие джинсы какие-то, которые открывали пупок, и кофта короткая такая, которая только грудь закрывала. И была цвета такого нетипичного жёлтого, как лимонный щербет.

У меня дыхание перехватило. Да так сильно, что я положил руку на грудь.

Песня ещё дурацкая, в такт которой Марина, отвлекаясь иногда двигалась на коньках. Она ожила за эти полгода. Она как будто никогда со мной не разводилась. Она была абсолютно не той, которая стояла напротив меня в душной спальне, пропахшей лекарствами и потом, и выговаривала злые, правдивые слова. Она не была той женщиной из моих воспоминаний.