Книга После того как мы упали, страница 157 – Мила Любимая

Глава 45. Когда реальность настигает

/Ян/

— Это ужасно, — мама приобнимает меня за плечи, успокаивающе поглаживая правой рукой. — Как там Марк, держится?

Держится…

Если вообще уместно так описать то состояние, в каком сейчас находится Барсов.

И пусть меня и старшего брата никак нельзя назвать близкими людьми, но иногда наступают дни, когда ты начинаешь хорошо понимать человека, которого (как раньше казалось!) не понял бы никогда.

Я и сам сейчас пытался сбежать от настигающей меня жестокой реальности. Спрятать голову в песок, малодушно откреститься от всех этих проблем, связанных со смертью родной матери.

Вы, наверное, все ждете, когда я уже скажу, как сильно по ней скучаю?

Нееет.

Самое паршивое, что я не знаю самого себя.

И периодами вообще люто ненавижу за черствость и бездушность. Умею ли я любить? Сомнительно…

Если даже родная мать не вызывает никаких чувств и эмоций… вернее ее смерть.

Но есть плюс.

Я жалею о том, что не попрощался. Не увидел ее в последний раз. Не сказал, что окончательно прощаю ее за все! Только вот все это чистый, концентрированный эгоизм. Вышеперечисленное больше необходимо мне, чем уже покойной матери.

Жизнь — крайне жестокая сука. Еще неделю назад у нас было все время мира, а теперь ничего не осталось.

Я и сейчас знаю, что родная мать никогда не встанет в один ряд с этой чудесной, святой женщиной, что меня воспитала, что любила, как родного.

Она и сейчас рядом со мной. Поддерживает, дает ту необходимую опору, чтобы я не упал.

Вот говорят, что мужчина — это каменная стена, за которой прячется по обыкновению хрупкая женщина, подающая ему патроны.

Ни хрена не так.

Если бы не женщины, стены бы точно рассыпались на мелкие камушки. Они сильные, вдохновляющие, не позволяющие опускать руки.

— Я не понимаю, почему я по ней не скучаю, мам. Но в груди такое отвратительное, мерзкое чувство…

— Ян, это нормально, — она улыбается. — Алла ведь твоя мать. И чтобы ни было, она ею останется. Вот здесь, в твоем сердце. Глубоко в душе осталась любовь к ней.

— В моем сердце только ты, — я устроил голову на мамином плече, вдыхая родной, убаюкивающий своим спокойствием запах. — Ты же знаешь, что я люблю тебя?

— Конечно, но ведь и с Аллой все было не так плохо, да? В последние месяцы вы стали очень близки. Я очень сожалею, что ты потерял ее так рано, милый.

Черт!

Все так.

Я ведь переосмыслил прощение и совершаемые нами ошибки благодаря Авроре. Стоило самому пройти в этих ботинках часть пути, картинка перед глазами сменилась.

Наверное, потому я и решил дать Алле шанс. Дать его себе в первую очередь.

Никуда не расходимся, я — мудак. А будто никто не знал, да?

Честно, я хотел бы почувствовать хоть что-то, чтобы меня накрыло грустью и печалью. Да так, чтобы всего вывернуло наизнанку. Но только не это молчаливое спокойствие… тупое ледяное безразличие.

Я прячусь от него в Авроре, делая вид, словно все нормально. Но она чувствует, что со мной что-то ни то. Все это видят.

Сломался ты, Ян Сергеевич… а кусок льда в моем сердце будто становится все крепче. Он недоступен для высоких температур. Любой жар делает его еще сильнее, покрывая дополнительной толщей арктического холода.

— Может, пригласишь Марка на ужин? — предложила мама, гладя меня по волосам. — Ему сейчас нужна поддержка.