Книга Цвет греха. Белый, страница 78 – Александра Салиева

— Я и мама, — негромко делится Айзек, перехватывая мои ладони иначе, сжимая в своих, — сколько я нас помню, мы всегда жили одни. Никаких родственников не было. У нас и фамилия была другая. Не Янг, — выдерживает паузу и долго молчит, но я не тороплю его. — Те фотографии, которые ты видела, я нашёл вместе со шкатулкой. Уже после того, как Фара и Антонио усыновили меня. До того момента я не подозревал об их существовании. После того, как нашёл, тогда и узнал, что мама и Антонио — родные брат и сестра.

— Получается, они совсем не общались? — удивляюсь услышанному.

Не потому, что не верю. Пытаюсь понять.

Елена и Антонио не ладили? Бывает, что не все родственники склонны поддерживать свою родственную связь. Так? Родные же, но всё равно жили по отдельности, абсолютно независимо друг от друга. А может, скорее поссорились? На фотографиях, которые мы обсуждали, они совсем не выглядели, как те, кто презирает друг друга.

— Получается, что так, — вздыхает Айзек.

Ещё мне хочется задать вопрос о том, что именно об Елене сказала Фара. О том, будто она эскортница. Но я не спрашиваю. Не хочется оскорблять память о той, кого уже нет. Про мёртвых либо хорошее, либо никак. Тем более, не хочется злить и расстраивать самого Айзека.

И пусть меня ещё долго будет мучить загадка с тем, почему один ребёнок из семьи Янг владеет богатством, а другая вынуждена зарабатывать на жизнь, продавая себя…

Но кое о чём другом я всё же спрашиваю:

— Вы поэтому повздорили, да? Ты и Антонио. Фара сказала мне, что вы очень крупно поругались, когда тебе было двадцать.

— Что ещё она тебе сказала? — напрягается Айзек.

Возможно, он думает о том же, о чём и я. Про Елену. Но я не признаюсь. Не совсем, по крайней мере.

— Сказала, иногда ты бываешь слишком категоричным, — цитирую её почти дословно. — Никогда не знаешь, что именно тебя так взбесит, чтоб ты раз и навсегда вычеркнул кого-то из своей жизни.

На мои слова он брезгливо ухмыляется. Пронизывающее его напряжение не уходит. Пальцы, что касаются моих, сжимаются крепче. Даже слишком. Именно поэтому я освобождаюсь от этой хватки, но лишь затем, чтобы полностью развернуться к нему и обнять обеими руками, прижимаясь щекой к широкой груди. Не знаю, насколько это правильно и действенно. Всего лишь дурацкий порыв. Но я не жалею о нём. Наоборот.

— Что ты задумала на этот раз? — озадачивается такой моей внезапной реакции Айзек. — Всё-таки будешь мстить, и это такой отвлекающий манёвр? — комментирует с насмешкой.

Не сдвигаюсь ни на толику дюйма.

— Нет, — отзываюсь в ту же секунду. — Просто вдруг стало одиноко, так что побудь ещё разочек хорошим мальчиком и перестань ворчать, лучше обними меня в ответ и постой так немного, пока не станет легче.

Не мне…

Тебе.

Но о том я, конечно же, вслух не говорю.

А мы правда какое-то время просто стоим так, пока я слушаю биение чужого сердца, каждый удар которого могу с лёгкостью различить, как собственный. Кабинка по канатной дороге всё движется и движется, но меня больше не интересуют развернувшиеся со всех сторон пейзажи.

И без них вполне хорошо…

— Данте. Он ведь в порядке? — заговариваю снова спустя долгую паузу. — В смысле, будет в порядке? — поправляю саму себя, вспомнив, насколько тщательно отделал его Айзек. — И мне не придётся быть женой отбывающего пожизненное наказание за убийство с особой жестокостью? — добавляю следом, оправдывая тем самым своё показанное беспокойство.