Книга Голые души, страница 47 – Любовь Левшинова

Дрейк сделала ставку. Старицкий тоже.

— Илья.

— Понятно. И что вы сделали?

В ее глазах проскользнуло облегчение. Андрей Игоревич улыбнулся.

Татум проиграла.

— Понял, что имею право скорбеть об утерянном, – с ленцой продолжил мужчина, откидываясь на спинку стула. Он прочел ее. – Несмотря на то что надо было поддерживать родителей, заново знакомить их с братом и знакомиться с ним самому, быть сильным, я имел право расстраиваться и злиться. – Он честно отвечал. Но говорил не от чистого сердца и точно не из хороших побуждений. – Я не запирал эмоции в себе, чтобы они не трансформировались в нечто чудовищное, а позволял себе скорбеть с холодным рассудком. Со временем стало легче. – Он кивнул. – Легче, светлее, роднее. Их было много – тех злых эмоций. Я злился на несправедливость мира, эмоции выходили долго, но я не запирал их в себе, а выделил часть сознания для выхода, в остальном продолжал жить дальше. Через какое-то время они иссякли.

Татум задумчиво кивнула в ответ. Родные Люка переживали то же самое, о чем говорил Старицкий. И вновь для Дрейк исцеление превратилось в самобичевание. Стало паршиво, но Тат тряхнула волосами, посмотрев на психолога прямо.

Она дала себе обещание, что оставит это в прошлом. Она сделала все, что было в ее силах, чтобы помочь Люку. Память она вернуть ему не может. Пора перебеситься и забыть, взяв с собой в будущее только выводы.

Тат коротко улыбнулась. Андрей Игоревич нахмурился, но быстро спрятал недоумение.

— Если тебя эта ситуация со льдом задела, значит так. Зашить быстро не получится. Пережуй это, почувствуй каждый оттенок вкуса и проглоти. Оно переварится. Помутит, и станет лучше.

Горячий чай и пунктир нового пути ее успокоили, Тат собрала себя в кучу и смирилась с тем, что она человек.

Андрей Игоревич был этому рад. Как психолог – определенно. Но кое в чем он соврал: пережить трагедию ему помогло не только переживание эмоций, но и то, что Старицкий понял: он не виноват.

А раз не виноват он, значит виноват тот, кто это с Люком сделал.

И Дрейк попалась – теперь он не сомневался, что она знает. Знает, что случилось три года назад, знает виновника их семейной трагедии.

И она обязательно расскажет ему. Если не сейчас, то скоро. Он же ее психолог.

Крис

Крис не сразу расслышал вопрос отца. Нахмурился, оторвал мутный взгляд от телефона.

— Чего?

Матвей Степанович хмыкнул, бросил пальто на вешалку, прошел в гостиную.

— Что случилось, спрашиваю. – Он добродушно улыбнулся, глядя на потерянного сына за столом.

Сегодня был один из тех редких дней, когда домой Вертинский-старший вернулся в сумерках, а не глубокой ночью.

— А, все нормально, – отмахнулся Крис, снова уткнувшись в телефон невидящим взглядом.

— Ну, как знаешь, – пожал плечами отец, решив не докапываться.

Мальчик уже взрослый. Захочет – расскажет. К тому же реверсивная психология всегда работала на ура…

Матвей Степанович выдержал паузу, прошел на кухню, начал заваривать кофе. Он видел краем глаза, как Крис борется сам с собой, не зная, рассказывать отцу о проблемах или нет.

— Просто… – Крис запнулся и глубоко вздохнул. Вертинский-старший развернулся к сыну, оперся на столешницу, смиренно ждал продолжения. Крис это ценил. – Мы с Татум поссорились…

Матвей Степанович хмыкнул. В сознании на секунду проскользнуло беззлобное ехидство: каждый, пока не встретит человека, из-за отношений с которым будет переживать, того, кто станет ему дорог, говорит, что выше «этого». Выше чего, настоящих чувств? Ощущения, что хочешь становиться лучше с каждым днем, о ком-то заботиться?