Книга Голые души, страница 34 – Любовь Левшинова

— И зачем ты тогда взяла меня с собой? – спросил Вертинский, мешая Дрейк рассматривать продукты за витриной.

Надеялся вывести ее из себя, но Тат лишь тепло улыбнулась, обходя парня. Направилась к другому холодильнику, пожав плечами.

— Я не брала, я сказала: «Не иди со мной», а ты сказал: «Я пойду назло тебе, ха-ха».

Крис на это лишь хохотнул и обнял Тат сзади, когда та остановилась у полок со сладостями. Положил ей подбородок на плечо, прикрыл глаза. Дрейк вздохнула, с улыбкой положила руки поверх его.

Это был тот момент, который ты не разглядываешь, не пытаешься обдумать. Такой же, как поцелуй или молитва, – сокровенный настолько, что видеть его не позволено. Его нужно чувствовать сердцем.

Дрейк моргнула. Мотнула головой и нахмурилась. Что она делает?

— Отвали, Вертинский. Я занята. – Она отпихнула парня от себя, направилась к следующим полкам.

Крис самодовольно улыбнулся, подхватил корзину с продуктами с пола, следуя за девушкой.

— Мне нравится, когда ты такая дерзкая. Как вчера. – Он похабно хмыкнул, резко вставая у Дрейк на пути.

Татум вопросительно вздернула бровь, принимая правила игры. Коротко улыбнулась, наклонила голову вбок. Крис проницательно посмотрел ей в глаза, читая в кофейных радужках картины вчерашнего утра, поднял руку и прошелся большим пальцем по пухлым губам Дрейк. Девушка выдохнула.

— Тебя опять поставить на колени? – Татум хмуро ухмыльнулась.

Дрейк не знала, что изменилось: раньше, когда Крис говорил «мне так нравится», это тешило самолюбие Татум. Сейчас ей было от этого противно. Она не хотела никому нравиться. Не хотела делать то, что хотят от нее другие. Никогда не хотела, но сейчас – особенно.

Троллейбусы засыпали у Казанского. Выбирали заснеженную полосу у тротуара, складывали усики и, как коты, урчали затихающим мотором в питерских сумерках.

Морозный воздух подсвечивал скулы Барклаю де Толли, бодрящийся ароматом «Старбакса» город дышал вместе с ним.

Татум сидела в кофейне, Крис разбирал бумаги. Дрейк вдыхала воздух города. И понимала, что ей уже недостаточно.

Казалось, все, что она делала… делала ради чужого одобрения. Будто вчера утром не сама поставила парня перед собой на колени, а сделала это потому, что ему так нравится.

Дрейк неожиданно осознала, что она – удобная. Несмотря на острый язык, бескомпромиссность и темперамент, она – удобная. И раньше Тат это устраивало. Честно и искренне… но.

Но картина Поллока что-то разожгла в Дрейк тем вечером. Разожгла яро, пламенно, и Татум никак не могла это потушить.

Огонь в ней искрился, горел и жаждал чего-то, о чем Дрейк еще не догадывалась. Будто тот пазл, который она искала последние полтора года для того, чтобы почувствовать себя цельной… не разбитой, покоцанной или сломанной, а целой, лежал где-то рядом, и она не могла до него дотянуться. Будто полторашка пыталась достать тарелку с верхней полки и злилась, потому что цель была рядом.

И помочь ей, казалось бы, мог Крис: подставить руки, чуть приподнять, чтобы Татум дотянулась до того, чего ей не хватает. Но Дрейк сама не знала, к чему тянется. О чем могла бы попросить. Чего желать.

Поэтому Дрейк повела себя как обычно: закопала огонь души под слоем сарказма.

Крис улыбнулся. У него в глазах плясали бесенята: ему нравилась эта игра, нравилось постоянное напряжение между ними.