Книга Голые души, страница 108 – Любовь Левшинова

Глеб был прав. По отдельности картины были сильными. Яркими. Говорящими. Но вместе… создавали эффект разорвавшейся бомбы.

Присутствующие боялись заговорить. Появление такого искусства было настолько неожиданным, что в помещении повисла плотная, восхищенная тишина, длящаяся дольше двух минут.

Несмотря на то что картины других художников были интересными и загадочными, здесь… каждый из присутствующих испытал ни на что не похожее чувство. Через эти полотна появилась возможность заглянуть в душу сломанному человеку.

У Тат промелькнуло желание обидеться на то, что Глеб без спросу выставил такое напоказ всему миру, но не смогла. Это действительно было потрясающе, а Татум искренне верила в то, что переживание эстетического опыта куда важнее, чем любой живущий на свете человек.

Для каждого в эту секунду восприятие стало наркотиком. Полотна не желали отпускать взгляды зрителей, на них хотелось смотреть еще и еще, заново открывая для себя эстетику линий и цвета: красного, бурого, темного, отчаянного.

Это было игрой форм и ощущений, особенностью этого наслаждения была невозможность его повторить и удержать: оно ускользало и возрождалось, в этом состояла уникальность этих картин, их ужас и трепет поражали воображение.

Глеб широко развел руками, привлекая к себе внимание.

— За это я хочу сказать спасибо Татум Дрейк: своей болью ты научила меня жить.

Зал утонул в овациях. Татум было неловко и приятно одновременно. Она подошла, обняла Глеба, приложила ладонь к груди, улыбаясь гостям.

Парень говорил очень, казалось бы, пафосные слова. «Научила жить». Татум с ним не общалась последние три года, но понимала его. Она не была его спасителем. Лишь покрыла трехэтажным матом и без спроса обратилась к родным Глеба, а дальше все сделали они. Это не было ее заслугой, но…

То же самое она могла сказать о родителях. Да, она спасла сама себя, но без них, скорее всего, не смогла бы. Когда ты понимаешь, что дошел до дна, что разрушил доверие каждого в своем окружении, потерял уважение даже к самому себе, всегда нужно что-то, чтобы оттолкнуться и всплыть. Маяк с горящими огнями: им может стать фраза, понимание, что близкие заслужили большего, картина… то, на что ты захочешь посмотреть снова, когда с нуля выстроишь свою жизнь. Ради чего захочется терпеть, пахать, регулярно ходить на встречи «Анонимных наркоманов», исправлять ошибки, не срываться.

По судьбоносной случайности Татум для Глеба стала таким маяком. И первый, и второй раз. Она надеялась, что последний. Глеб не надеялся – знал.

Это было неожиданно. Но это было.

— Это потрясающе, но ты в порядке? – Ева появилась внезапно, порывисто обняла Дрейк за плечи. Татум еще была в смятении, но улыбнулась и кивнула.

— Да, все хорошо. Не ожидала, но когда-нибудь надо вылезать из своей скорлупы.

Понимание этого было оглушающим, приятным. Потому что раньше Дрейк совершала ошибки. Ненавидела себя. Но жила. После случая с Люком чувство вины выстроило вокруг нее скорлупу, сквозь которую Татум смеялась, грустила, существовала.

Ей было комфортно в этом коконе: все было несерьезным и ненастоящим, все можно было отыграть.

Именно поэтому она сказала Крису тем вечером, что уходит: все стало слишком серьезно. Вертинский своим присутствием начал расплавлять скорлупу, норовя добраться до израненной души Дрейк. Но она не позволила – сделала шаг назад раньше.