Книга Великая тушинская зга, страница 58 – Иван Охлобыстин

— Мамуля — святое! За мамулю глотку перерезать! Я свою в том году похоронил. Диабет проклятый! — поддержал его Мука и махнул противоборствующим. — Пошли, дрова!

— Пой! — строго приказал Серёже Чёрт.

И Серёжа запел песню про любовь, которой его научил парень из соседней деревни, когда за недели две до отъезда они с ребятами пекли картошку в костре на поле у кладбища. По мере развития сюжета песни развивались и события на площадке.

По знаку Муки тушинские и войковские с криками бросились друг на друга.

— «Зачем ходить-бродить вдоль берегов, ночей не спать, сидеть в дыму табачном?» — спел Серёжа, и Собакин первым вынес противнику челюсть лихим хлёстовым ударом справа.

— «На то она и первая любовь, чтоб быть ей не особенно удачной», — продолжил мальчик, и мяснику Васе угодили кастетом в плечо.

Он оглушительно рыкнул и в ответ пробил неприятелю в живот. Но тот ловко увернулся, да ещё подножку подставил, и Вася полетел на землю.

— «А девушка давно ушла с другим. Забыть ее сумеешь ты едва ли», — спел Серёжа, и Хольда, которая была самой юной участницей потасовки, ухватила под руку высокого парня в зелёной рубашке и с хрустом через плечо швырнула его в сторону.

— «На то она и первая любовь, чтоб мы ее всю жизнь не забывали», —прозвучала следующая строка, и двое войковских повалили друга Собакина по вокально-инструментальному ансамблю и начали его глушить ногами.

Гарик сразу проявил участие в судьбе музыканта, в прыжке локтем лупанув одного из нападавших по спине, хотя тут же получил ногой от главаря войковских — коренастого мужичка в кирзовых сапогах и с куском трубы в руках. Тут на помощь Собакину подоспела Хольда и бросила горсть песка в глаза главарю врагов. Пока тот вытирался рукавом, девочка нагнулась, подхватила его под колени, сильно рванула на себя и обрушила вниз. Да так сильно, что он больше и не вставал. Может быть, ударился затылком о камень, а может, и шею сломал. Разбираться было пока некогда.

По мере исполнения песни про любовь дерущиеся всё больше и больше теряли облик законопослушных советских граждан и превращались в кровавое, ревущее месиво, бурлящее посреди площадки.

— Баста! — в какой-то момент поднял к небу руку Чёрт. — Стоп музыка! Пока трупов нет — и ладненько!

— Расходимся! — приказал Мука и похвалил Серёжу: — Бетховен! Ты чьих будешь?

— Тушинский, — как-то само по себе вырвалось у мальчика, и произошло невероятное: совершенно очарованная песней и вообще обстоятельствами, Репина взяла обеими руками его голову и поцеловала прямо в губы.

— Фу! — огорчился Чёрт. — Обслюнявила его! Уши бы вам за такие проституции надрать. Стыдно на людях! Не по зге!

— Простите! — испугалась девочка своего внезапного порыва. — Но он такой клёвый!

— Мы ей ещё на комсомольском собрании вставим! — пригрозила Хольда, подходя ближе.

— Принцесса, а ты почему здесь? — не сдержал интереса Серёжа.

— Потому, — отчего-то смутилась та. — Собакин позвал, а как откажешься?! Честь района! Я КМС как-никак. И потом это моё личное время. На месте буду, как договаривались. Ты чего такой внимательный стал? Есть тебе уже за кем ухаживать! — И она кивнула на Репину.

— Борька тоже здесь? — спросил мальчик.

— Борьке сюда нельзя! — покачала головой комсорг. — Убьёт кого-нибудь! Он же не соображает, когда сердится.