Книга 1977, страница 83 – Александр Скок

— Уходим, – скомандовал папенькин сынок.

— Через час, – напомнил я, глядя ему в глаза.

Валентин на несколько секунд задержал на мне испытующий взгляд. В его глазах мелькнуло что-то такое… непонятное. Будто он пытался прочитать мои мысли. Я не отводил глаз. Тогда он резко, твердо кивнул.

— Буду, – отрезал он, и вся троица быстро заскользила прочь от надвигающегося… правосудия? Хотя какое правосудие? Скорее, это была бы просто воспитательная процедура.

Я сунул деньги обратно в карман. Купить у этого толстого ублюдка свой телефон – это был, пожалуй, единственный выход из ситуации. А что? Пятьсот рублей – сумма приличная. Даже для сыночка второго секретаря горкома, который наверняка не голодает.

Но, черт побери, не дурак ли я? Иду на стрелку в одиночестве? А есть ли у меня выбор? Я здесь один, поддержки ждать не от кого. А мой мир пора возвращать.

Наивно было идти на эту встречу. Чистая, незамутненная наивность, как слеза младенца, впервые увидевшего мир. Или как первая рюмка водки, после которой кажется, что все проблемы решаемы.

Я не питал ни грамма доверия к Валентину. Веры в него было столько же, сколько снегу в Сахаре в августе. Где гарантия, что он явится один? Ее не было. Вообще. Ноль целых, ноль десятых, абсолютный ноль. Идти на стрелку в одиночку – это все равно что поехать сейчас в Москву, выйти на Красную площадь в одних трусах и с балалайкой, распевая частушки про Брежнева.

Риск. Риск снова получить по морде, и это как минимум. В лучшем случае. В худшем – лишиться всех денег. Ну и совсем уж вишенка на торте – поймать несколько ножевых ударов в брюхо от Цыгана.

Цыган… От одного этого имени веяло чем-то темным, цыганскими гаданиями, крадеными лошадьми и запахом табака. Поэтому я перестраховался. Как говорят мудрые люди: «Береженого Бог бережет, а небереженого конвой стережет». Наблюдал за местом встречи из городского парка, который находился напротив «Марса». Это был не тот парк, где всякие там карусели, аттракционы, сахарная вата и прочие радости для детей и пьяных компаний. Ничего такого. Скорее это место было для тихого отдыха, для влюбленных парочек, которые бродят под луной, держась за руки, и шепчут друг другу всякие глупости. Лавочки, деревья, тротуары, вдоль которых столбы освещения, окутанные мутным желтоватым ореолом света. Еще тут были сосны, высокие, мрачные, словно часовые, беседки, закрытый на зиму фонтан, похожий на спящего каменного зверя. Где-то рядом – высоченное белое здание городской администрации. Есть тут места, освещенные светом, и места, прогруженные в тень. Игра света и тьмы, вечная борьба, как добро и зло, как кошка и собака, как… да много чего.

Мой наблюдательный пункт был на лавочке в полумраке. В самой гуще теней. Валентин меня вряд ли увидит. Я был невидим, как призрак, как трезвый человек на корпоративе. А вот я его прекрасно увижу. Тротуар около «Марса» освещался уличными фонарями отменно. Как на ладони.

Ветер поднялся. Словно взбесился, с цепи сорвался. Он нес по тротуарам колючий злой снег и бросался им прямо в лицо, точно горстями. Завывал, будто жаловался на что-то. Людей заметно стало меньше. Сдуло их, как пыль с дороги. И в парке, и напротив «Марса». Даже на миг мне стало жутко. Не то чтобы страшно, нет. Скорее… неуютно. Как будто ты один в пустом кинотеатре после последнего сеанса. Казалось, я был в этом парке совершенно один. Совсем один. Как последний человек на Земле.