Книга Любовь как приговор, страница 99 – Татьяна Кравченко

— Тссс, солнышко... – прошептал он, едва касаясь пальцами ее ледяной виска. Голос предательски дрожал. – Спи... Это... надо пережить.

Он наклонился, прижался губами к ее холодному лбу. Поцелуй был краток, как удар кинжала, и бесконечно горьким. Дольше – значило сойти с ума.

Дамьен выпрямился. Сделал шаг назад. Еще шаг. Вышел за пределы решетки. Стоял в пяти шагах, впиваясь взглядом в ее фигуру, свернувшуюся на соломе под белым саваном простыни. Кулаки сжались до боли.

Генри схватил кованый край решетчатой двери. Металл завыл по камню. Дверь начала закрываться. Медленно. Неотвратимо. Неумолимо.

Дамьен не отрывал глаз. Он видел, как муть в ее глазах рассеивается, как зрачки расширяются, фокусируясь на массивной решетке, на его фигуре по ту сторону. На ее бледном лице застыло немое непонимание, сменяющееся ужасающим осознанием. Губы приоткрылись для крика, который не вырвался.

Решетка сошлась с глухим, окончательным лязгом. Звук металла, вбивающего последний гвоздь. Генри повернул ключ в гигантском висячем замке. Щелчок звучал негромко, но абсолютно финально в гробовой тишине подземелья. Звук замер, оставив после себя тяжелую, непроглядную тишину, нарушаемую лишь учащенным, агрессивным шипением из-за решетки.

Дамьен замер как вкопанный. Он смотрел сквозь могучие кованые брусья на свою любовь, свою ошибку, своего новорожденного монстра. Решетка была закрыта. Ключ – в руках Генри. Свобода Элианы – погашена. Его собственная свобода от вины – похоронена в этом каменном мешке вместе с останками их человеческого счастья. Тишина сгущалась, наполняя подземелье тяжестью непролитых слез и неназванного горя. Он не слышал ничего, кроме яростного биения своего почти смертного сердца и зловещего шипения из-за решетки.

Этот первый миг ужаса и осознания заточения растянулся, затвердел, превратившись в нескончаемую пытку времени. Каждый день у решетки был адом, выкованным из его собственных ошибок. Дамьен стоял в ледяном полумраке подземелья, впиваясь пальцами в холодные, неподатливые брусья решетки, и смотрел. Смотрел, как его свет, его любовь, его Элиана разрывается на части в каменной темнице.

Ее агония была физической пыткой для него. Он стоял за решеткой и видел, как она металась по каменной клетке, словно загнанный зверь, наделенный нечеловеческой скоростью и силой. Душераздирающий вой разрывал тишину подземелья, сливаясь со скрежетом когтей по камню и глухими ударами ее тела о непоколебимые стены и прутья. Ее прекрасное лицо искажала звериная гримаса, глаза превратились в два уголька безумия. «Это не она, это тварь, которую ты создал!» – кричал в нем внутренний голос, вбивая клин вины глубже с каждым ударом ее кулака о камень, отдававшимся болью в его ослабевшей, смертной груди.

Приступы ярости сменялись жадной, унизительной жаждой. Он бросал ей пакеты с кровью – холодной, чужой, необходимой. Видел, как она набрасывалась на них с жадностью падальщика, разрывая пластик зубами и когтями, хлюпая, задыхаясь в своей ненасытной потребности. Это падение – падение ее прежней утонченности, грации в эту животную бездну – было для него как удар ножом. Он отворачивался, содрогаясь от тошноты, от соучастия в этом акте деградации, чувствуя себя сообщником в уничтожении всего, что в ней любил.