Книга Любовь как приговор, страница 64 – Татьяна Кравченко

Часы текли в библиотеке, где вековые фолианты хранили молчание под резными дубовыми сводами. Ее голос, читающий вслух то любовные сонеты, то пожелтевшие газетные заметки, наполнял каменные стены теплом. Иногда между страниц вспыхивали поцелуи — сначала нежные, затем яростные. Пальцы сплетались, губы сливались в битве. Тонкая ткань рвалась под его руками, когда он прижимал ее к старинному дубовому столу. "Сейчас... все хорошо", — шептала она, но на пике страсти ее тело содрогалось не от наслаждения, а от рыданий. "Не уходи... никогда не уходи..." — впиваясь ногтями в его спину, будто могла удержать мгновение.

По вечерам в гостиной под треск старых пластинок они кружились в пыльных лучах заката — он с вековой грацией, она с молодым смехом, разбивающимся о мраморные стены. Когда в полумраке ее тело прижималось к нему, жар кожи прожигал ткань его рубашки. Ее сердце, бешено стучавшее, било в его мертвую грудь, как птица в клетке. "Дамьен..." — шептала она, запрокидывая голову, и он с рычанием отрывался, кружа ее в бешеном вальсе, чтобы движение спасло ее от него самого.

Вечером, любуясь закатом на террасе, Дамьен задал вопрос, который не давал ему покоя всё последнее время.

— Обещание... о выборе, — его голос прозвучал непривычно тихо. — Оно все еще в силе. Вечность. Или...

Неозвученное "смерть" повисло между ними. В ее янтарных глазах не было страха, лишь глубокая задумчивость.

— Дамьен... – ее пальцы нашли его холодную ладонь. – Я думала. Очень много. О вечности. С тобой. Но... – она потупила взгляд, ее палец водил по его костяшкам. – Ты хочешь детей? — внезапно сказала она, и время остановилось.

Вопрос ударил неожиданно и с ледяной точностью. Он замер, будто время остановилось.

— Я... не могу, – ответил он с жестокой, ледяной прямотой.

Физиология древнего хищника и хрупкое чудо человеческой жизни были несовместимы. Сама мысль была кощунством против его проклятой природы.

Она подняла на него глаза, и в их глубине мелькнула тень наивной, разбивающей сердце надежды.

— Но есть же... доноры? – предложила она осторожно, как будто боялась спугнуть эту призрачную возможность. – Технологии... Мы могли бы... Иметь семью? Настоящую?

Он посмотрел на нее. По-настоящему. Увидел не просто любимую женщину, а молодость, полную жизни и света. Увидел глубинную мечту о нормальности, о будущем, где есть место продолжению рода, дому, детскому смеху. О том, что было самой сутью ее смертной, хрупкой человечности и навсегда утрачено для него. Тишина затянулась. Шелест листвы, крик далекой чайки – все звучало как похоронный марш по его мечте. В ее глазах читалось не просто любопытство, а глубинное, неистребимое желание. Желание не просто существовать вечно, а жить – по-человечески. Любить, рожать, растить, быть частью великого потока жизни, а не вечным изгоем на его обочине.

Он медленно покачал головой. Это был не ответ на вопрос о донорах или технологиях. Это был жест окончательного понимания. Признания истины, которую она только что заложила в слова.

— Я понял, – прошептал он, голос сорвался в хрипоту.

Больше он не поднимал эту тему. Не стал объяснять, почему даже самые новейшие чудеса науки не создадут их ребенка, не сделают семью настоящей в том простом, человеческом смысле, если она примет его вечность. Ее слова, ее наивная, страстная надежда на "настоящую семью" прозвучали громче любого отказа. Она хотела жизни. Полной, земной, с будущим и продолжением. Не вечной ночи рядом с ним в позолоченной клетке.