Книга Любовь как приговор, страница 121 – Татьяна Кравченко

— Это дитя, Элиана… – прошептала она, глядя вдаль. – Оно вернет мир тем, кому он по праву принадлежал.

За дверью, прислонившись лбом к холодному дубу, Мариус слушал. Каждое слово проникало сквозь толщу дерева. Его мертвое сердце забилось чаще. Не от страха. От огромной, немой надежды и леденящего предчувствия новой бури. Жизнь только что перевернулась. Игра началась заново. Ставки стали бесконечно выше.

Слова Айсы стали запрещающим барьером и спасительным якорем. Ядовитые коктейли, бары, мужчины-жертвы – все это осталось в прошлом, как кошмарный сон. Пустота внутри Элианы, которую она пыталась заполнить кровью и адреналином, теперь медленно, чудовищно медленно, начала заполняться чем-то иным. Чем-то тяжелым, живым, пульсирующим.

Беременность вампирши, зачатой на грани миров, оказалась не мистической благодатью, а суровым испытанием, выжимающим из нее все соки.

Физические муки стали ее повседневным адом. Утренняя – а чаще дневная и ночная – тошнота не отпускала неделями, превращая жизнь в череду мучительных спазмов. Запахи, некогда незначительные или даже приятные – чистый горный воздух, пыль веков на библиотечных фолиантах, тонкий аромат собственной кожи – теперь вызывали неудержимые приступы рвоты. Айса, с магической точностью алхимика, находила странные спасения: кусочки льда с каплей лимонного сока, корень имбиря, выращенный под особыми заклинаниями, вода из горного ключа, заряженная лунным светом в серебряном кубке. Слабость, непривычная и унизительная, сменила титаническую силу. Легкость полета, способность крушить камень – все иссякло. Подъем по лестнице замка превращался в подвиг. Часы она проводила у высокого окна, укутанная в плед, в огромном кресле, ее взгляд терялся в бескрайности гор, а руки инстинктивно оберегали едва округлившийся живот. Головокружения накатывали волнами, странные приступы жара сменял леденящий холод, заставляя ее тело дрожать в изнеможении. Она чувствовала себя хрупким, треснувшим сосудом, вынужденным нести нечто бесконечно большее и важнее себя самой.

Эмоциональная буря бушевала не менее яростно. Страх был постоянным, гнетущим фоном: страх за дитя («Что оно? Кто оно? Выживет ли в этом чудовищном союзе?»), леденящий страх перед неизвестностью родов, всепоглощающий ужас перед будущим ребенка в мире вампиров. Вина за убитых мужчин, казалось, усилилась; их лица являлись ей в кошмарах, шепча обвинения. Айса твердила, что это плата, которую она обязана нести, но что жизнь, растущая в ней – и есть ее искупление. И среди этой тьмы теплилась тихая, упрямая надежда: «Когда Дамьен узнает… он должен вернуться.» Этот светлячок горел в самой глубине ее души. Она ловила себя на том, что рисует в воображении его лицо: изумление, немой восторг, нежность, которую она так отчаянно жаждала. Она разговаривала с растущим животом, шепча истории о его отце – о его силе, его красоте, о том, как он обязательно к ним вернется. Эта надежда, хрупкая и навязчивая, была ее единственным кислородом.

Преображение окружения было столь же разительным. Замок Блэквуд превратился в неприступную крепость-монастырь, целиком посвященную ее тайне и защите. Айса переехала окончательно, привезя с собой целый арсенал древних знаний, редчайших трав и артефактов защиты. Она стала всем сразу: неусыпным стражем, мудрой повитухой, властной наставницей. Ее энергия, спокойная и неумолимая, как течение глубокой горной реки, задавала ритм замку. Мариус же превратился в тень и щит. Он патрулировал огромные владения с беспрецедентной бдительностью, отгоняя даже случайных горных орлов. Организовывал поставки чистейшей крови из банка (которую Элиана, к облегчению всех, теперь могла иногда пить без немедленной рвоты) и добывал самые странные продукты по загадочным запросам Айсы. Когда его взгляд украдкой падал на округлившийся живот Элианы, в нем читалась вековая нежность и неподдельная, тяжелая ответственность. Даже Агата и слуги ходили по замку на цыпочках, шепчась о чуде, сокрытом за толстыми стенами. Их отношение к Элиане пропиталось благоговейной жалостью и трепетом перед непостижимой тайной, которую она носила в себе.