Книга Хозяйка бродячего цирка, страница 45 – Дия Семина

Вижу перед собой молодую женщину и протягиваю руки, она дрожит от страха, но подошла, обнимаю её и на ухо что-то диктую, сама не понимаю, ведь через меня сейчас говорит её покойный муж. Что-то о бумагах в банке, о тайнике в доме, чтобы она не бедствовала и попросил у неё прощение за глупую гибель, прошептал, что он рядом с ней всегда, и любит…

Женщина завыла, не выдержала и опустилась на колени, причитая: «Спасибо, спасибо! Как я ждала от него весточки, сгинул на чужбине, уже два года как, ни весточки, ни слова. Милый мой, милый!»

А я уже протягиваю руки к следующему человеку и шепчу ему что-то тайное и глубоко личное, заставляя взрослого мужика также, как Оленьку, сесть на манеж, обхватив голову руками, окунуться в своё прошлое, и рыдать, не стесняясь публики, прося прощение у покойной матери своих детей…

Призраки вьются вокруг меня, только успеваю обнять очередного зрителя, как его «гость» начинает шептать сокровенное, ввергая людей в катарсис.

Остальные зрители сидят молча, потрясённые, пытаясь запомнить, впитать всё, что происходит сейчас на манеже, чтобы после рассказывать, свидетелями какого диковинного представления им посчастливилось стать.

Остался последний из списка.

Он так и стоит у бортика, впившись в меня взглядом, потрясённый или напуганный, а, возможно, и злой.

— Кирилл Борисович, вас вызывает Андре Фёдорович…

Не в силах противостоять, начинаю говорить то, что нашёптывает мне призрак, пришедший лично к моему лютому врагу. И слова звучат из моих уст не самые добрые. Ещё толком сказать ничего не успела…

— Молчи, ведьма! Это всё обман! Ты дуришь людей, устроили балаган для быдла, но я вас выведу на чистую воду. Я этого так не оставлю, засужу тебя и твоего бугая, первый раз отделались, теперь вас повесят за колдовство! Ведьма! — он не прокричал, это не крик, а хриплый рык одержимого, пена на губах, люди отшатнулись, а Кирилл махнул в нашу сторону кулаком, плюнул и выбежал.

Иллюзия неба блеснула последним лучом, как на закате, и погасла. В темноте вдруг вспыхнули светлячки, как новогодняя иллюминация, несколько секунд сияли, прощаясь, и погасли.

И снова светят софиты, выхватывая нас с Гришей из темноты.

Люди, наконец оправились от шока, кто-то опомнился и начал тихонько хлопать, с каждой секундой овации всё громче. Силач поднял меня высоко, пришлось на ходу придумывать прощальные взмахи и воздушные поцелуи публике.

Нас не отпускали очень долго.

— Господа, наш медиум потратила очень много сил, давайте отпустим мадемуазель Аделину отдыхать, — из-за спины услышали спасительный глас конферансье Остапа Васильевича, и овации усилились. Он вдруг изменил моё имя, на ходу придумывая сценический псевдоним, это очень мудрый шаг, не просто мудрый — спасительный!

Ещё один прощальный взмах, и мы, наконец, сбежали за кулисы, и силы оставили меня. Ноги сделались ватными, перед глазами звёздочки. И это впервые в жизни, когда я даже обрадовалась дурноте, потому что не выдержала бы допроса от своих товарищей по манежу.

А у них куча вопросов.

На прощальный поклон вышли все, кроме меня, Гриша подхватил на руки Лолу, и артистов искупали в бурных овациях ещё раз, пока я лежу в широком кресле Остапа за кулисами.

— Госпожа, может, вам водички? — какой-то работник сцены встал рядом, охраняя мой покой.