Книга Ленинградцы, страница 11 – Владарг Дельсат

— Варвара нас за ментов в школу… — неуверенно произносит женщина.

— А за два трупа по головке погладит? — ехидно интересуется мужчина. — Давай звони.

Я слышу удаляющиеся шаги, а потом и вопрос. Негромкий голос будто говорит сам с собой.

— Что же случилось с вами, ребятки? — негромко спрашивает он.

— Известно что, — отвечаю я. — Ленинградская болезнь и бандитизм.

— Охренеть… — ошарашенно произносит мужчина. — Может, тебе хлеба дать?

— Лучше Алёнке, — прошу я. — Хоть бы маленький кусочек.

Сил подняться совсем нет. Я пытаюсь бороться с собой, но не находится у меня никаких сил, хотя, по ощущениям, вокруг не морозно, но для нас с Алёнкой разницы совсем нет. Доченьке моей холодно, да и мне тоже невесело, но тут ничего не поделаешь, а вот встать нужно, я просто обязан найти в себе силы подняться.

— Что тут у вас? — интересуется совсем другой голос, но после выдаёт длинную матерную тираду, сводящуюся к происхождению видов на Земле.

— Мальчик по крайней мере жив, товарищ лейтенант, — сообщает тот, кто хлеб предлагал. — Я бы их не трогал, пока доктора не приедут.

— Да я такое только в кино видел… — ошарашенно сообщает тот, кто ругался, по-видимому, милиционер. — Они же как из…

Издали я слышу звук сирены, совсем не похожей на воздушную тревогу, но она нарастает, отчего я делаю вывод, что нечто, снабжённое этой сиреной, приближается. Внезапно оборвавшийся звук вызывает ощущение тревоги. Я сжимаюсь в ожидании взрыва, вяло трепыхаюсь, стараясь закрыть жизненно важные органы Алёнки собой.

— Что он делает? — интересуется милиционер.

— Защищает, — коротко отвечает незнакомый товарищ, а я слышу приближающийся звук шагов. — Мальчик сказал, это «ленинградская болезнь».

— Интересно, что это такое? — интересуется милиционер.

— Алиментарная дистрофия, — доносится из коридора. — Батюшки-светы!

Сразу же начинается вполне привычное мне шевеление. Нас грузят на носилки, причём неизвестная мне ещё коллега приказывает грузить на одну каталку, что очень разумно. Затем меня и Алёнку очень бережно перекладывают на что-то более напоминающее именно больничную каталку.

— Значит, так, — громко, но быстро произносит коллега. — Милиция здесь, очень хорошо. У обоих детей истощение, возможно, и дистрофия. Не вижу эмоций, значит, или долго били, или давно не кормили, это вопрос к опекунам. Здесь у нас разбита голова мальчика, и непонятно что ещё с девочкой. Можете работать.

Милиционер отвечает очередной матерной тирадой, сводящейся к тому, что он задачу понял. А нас как-то очень аккуратно увозят, насколько я понимаю, по направлению к машине. Интересно, куда нас? Хотя понятно, вариантов-то немного…

— Папа, а меня от тебя не заберут? — спрашивает меня доченька.

— Не заберут, Алёнушка, — отвечаю я.

Даже если кто-то и услышит, подумает, что дети играют, мало ли какие игры могут быть? Но меня это не беспокоит. С трудом подняв руку, я глажу Алёнку, отчего она зажмуривается. В этот момент мы попадаем внутрь очень необычно, футуристично выглядящей машины, меня перекладывают так, чтобы я лежал рядам с Алёнкой моей, а не на ней, и хлопает задняя дверь.

— Что делать-то, Вера Петровна? — интересуется молодой то ли медбрат, то ли фельдшер.

— Кусочек хлеба им дай, есть у тебя? — советует коллега, оказавшаяся дамой лет под пятьдесят. — А нет, в булочную заедем. Так, что тут у нас…